Чтение онлайн

18–20 сентября 2018 года

Президент Республики Корея Мун Чжэ Ин встретился с Председателем Ким Чен Ыном в Пхеньяне и подписал Пхеньянскую совместную декларацию.

27–28 февраля 2019 года

В Ханое, столице Вьетнама, проходит второй саммит, на котором присутствуют Дональд Трамп и Ким Чен Ын.

30 июня 2019 года

Мун Чжэ Ин, Ким Чен Ын и Дональд Трамп встречаются в демилитаризованной зоне.

Карта корейского полуострова

9 февраля 2018 года Ким Ён А (Kim Yuna, 1990 г. р.), олимпийская чемпионка по фигурному катанию и последний факелоносец, зажгла олимпийский огонь, официально дав старт долгожданным XXIII зимним Олимпийским играм в сонном горном городке Пхёнчхан, расположенном примерно в восьмидесяти километрах к югу от сильно укрепленной демилитаризованной зоны, разделяющей Северную и Южную Корею. Для большинства южнокорейцев обратный отсчет времени до церемонии открытия был связан не столько с олимпийской усталостью, сколько с беспокойством по поводу затянувшейся на долгие месяцы словесной перепалки между президентом США Дональдом Трампом, часто публиковавшим в Twitter язвительные комментарии в адрес своего северокорейского заклятого врага, и Ким Чен Ыном (Kim Jong-un, 1984 г. р.), который отвечал яростными угрозами нанести по Америке ядерный удар, проведя за год больше испытаний баллистических ракет, чем его отец и дед вместе взятые. Однако даже в условиях крайне напряженных международных отношений, президенту Южной Кореи Мун Чжэ Ину (Moon Jae-in, 1953 г. р.) удалось, хотя и не без труда, буквально за несколько дней до начала Олимпиады добиться перемирия с Севером, благодаря чему Зимние Игры запомнились сразу по нескольким причинам: выступлением самого известного на Севере оркестра Самджиён, специальным приемом для северокорейской делегации и зарубежных высокопоставленных лиц, а также совместным шествием под единым флагом северокорейских и южнокорейских атлетов на церемонии открытия. От камер не ускользнул воинственный взгляд вице-президента США Майка Пенса и его намеренный отказ стоя приветствовать совместно марширующих спортсменов, в то время как любопытные взгляды зрителей были прикованы к Ким Ё Чжон (Kim Yojong, 1987 г. р.), первой женщине — члену правящей семьи Севера, ступившей на землю Южной Кореи, и группе поддержки из 229 очаровательных северокорейских болельщиц в одинаковых красных шерстяных пальто, которые подбадривали обе команды синхронными танцами и пением.

Эта церемония открытия разительно отличалась от той, которая была организована по случаю открытия летних Олимпийских игр в Сеуле в 1988 году. В 2018 году Южная Корея была уже не диктатурой и развивающейся страной, а седьмым по величине экспортером в мире с одиннадцатой по величине экономикой, членом ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) и страной-донором помощи. Хотя высокотехнологичная пиротехника и двенадцать сотен дронов, озаривших небо олимпийскими кольцами, наглядно свидетельствовали о прогрессе и мощи, церемония открытия не произвела на корейцев столь же неизгладимого впечатления, как во время Олимпийских игр в Сиднее в 2000 году, когда атлеты двух стран впервые прошли вместе, подарив надежду на оттепель в трансграничных отношениях в рамках так называемой «политики солнечного тепла» президента Ким Дэ Чжуна (Kim Dae-jung, 1924–2009). Вместо этого спортсмены бросали вызов гендерным границам и национальным стереотипам. Например, Хлоя Ким, американка корейского происхождения и звезда юношеского сноубординга, доминировавшая в женском хафпайпе, или Юн Сон Бин (Yun Sungbin, 1994), чья золотая медаль в скелетоне сделала его первым азиатом, получившим олимпийскую награду в этом виде спорта. Пять спортсменок по прозвищу «Чесночницы» 12 из маленького городка Ыйсон, славящегося этим жгучим луковичным растением, вызвали настоящий бум популярности керлинга в Корее, неожиданно прорвавшись в финал. Всеобщие любимицы скип 13 и лид 14 команды Ким Ын Чжон (Kim Eunjeong, 1990 г. р.) и Ким Ёнми (Kim Yeongmi, 1991 г. р.), а также сопровождающие их три свипера 15 , получили запоминающиеся прозвища Йогурт, Блинчик, Стейк, Солнышко и Чочо. Хотя лозунг «Мы едины» первой объединенной корейской женской хоккейной команды кому-то может показаться надуманными, это был поистине эпохальный момент, когда двенадцать северокорейских и двадцать три южнокорейских хоккеистки вышли на лед вместе. Среди них было четыре североамериканки корейского происхождения, в том числе удочеренная Марисса Брандт из штата Миннесота и Рэнди Хису Гриффин, спортсменка смешанного бирасового происхождения из Северной Каролины.

Наблюдая за тем, как первоначальный дискомфорт и напряженность между игроками и тренерами переросли в дружбу и товарищество на катке, я глубоко задумался о событиях прошлого столетия. Эта команда стала воплощением современных отношений двух Корей в миниатюре: с одной стороны, она символизировала трагедию раскола нации и ее диаспоры (включая более 160 000 детей, отправленных в приемные семьи на Западе после Корейской войны), а с другой — надежду на общее будущее. Никто не мог предположить, что крошечный шажок к сближению через хоккей проложит дорогу к первой за десять лет встрече корейских лидеров, за которой последует неожиданный саммит в Сингапуре в июне между Ким Чен Ыном и эксцентричным Дональдом Трампом, чья неповторимая харизма не останется без внимания ни в Вашингтоне, ни в Сеуле.

Драма двух Корей, разыгравшаяся на олимпийском стадионе в 2018 году, нашла глубокий отклик в моём сердце и личной истории. Я родился в Сеуле в 1972 г., в год, когда президент Пак Чон Хи принял так называемую конституцию «Юсин» 16 (букв. «Оздоравливающие Реформы»), которая предоставила ему неограниченные диктаторские полномочия, сняв ограничения на количество переизбраний, распустив Национальное собрание и приостановив действие прежней конституции. А его противник с Севера, Ким Ир Сен, утвердил тем временем собственную пересмотренную конституцию, в которой чучхе (опора на собственные силы) заменила марксизм-ленинизм в качестве официальной государственной идеологии. Я и моя семья — «вольнаммины» (люди, переселившихся на Юг во время Корейской войны) из Синыйджу 17 , довольно крупного поселения и транспортного узла, расположенного по другую сторону реки Ялуцзян (кор. Амноккан) от китайского города Даньдун 18 . Мои дедушка и бабушка с обеих сторон были родом из сельской местности, христианами и типичными продуктами японской колониальной системы образования. Чтобы избежать призыва на военную службу в 1944 году мой дед по отцовской линии отказался от своей мечты изучать экономику и поступил в армейскую ветеринарную школу города Осаки в префектуре Мияги, которая была частью армейского конного корпуса. Моя бабушка была син ёсон («новой женщиной») 19 , которая пересекла пролив вместе с моим дедом в самый разгар войны и с перерывами училась на медсестру в Токио, параллельно воспитывая моего отца. Неожиданная капитуляция Японии вынудила многих представителей корейского землевладельческого класса из северной части страны бежать на юг. Они боялись возмездия и смерти от рук обиженных крестьян и коммунистов и надеялись найти убежище в Пусане, ставшем временной столицей в военное время. Несмотря на привилегированное воспитание, моя бабушка по материнской линии (которая тоже бежала в это время) никогда не скрывала того факта, что она была одной из лучших продавщиц мериясу (нижнего белья) на Кучке сиджан (международном рынке) в Пусане, близ которого селились беженцы, и одной из многих, кто скрывался от военной полиции и торговал товарами, украденными из гарнизонных магазинов, чтобы прокормить свои семьи во время войны. Для изгнанников, навсегда оторванных от своих семей в северной части страны, переселение означало создание совершенно новой «южнокорейской» идентичности, нового ходжока (семейного реестра), где местом их рождения и проживания значился Сеул. Более того, это также означало, что придется отказаться от всего связанного с Японией, включая язык, и использовать отныне исключительно корейский — весьма непростая задача для моей бабушки, которая до самой смерти зачитывалась японскими романами и журналами и смотрела бесконечные телесериалы по каналу NHK.

Родители моей жены тоже родом с севера, и, как и многие другие пожилые северокорейцы, оказавшиеся в Сеуле, они часто ужинают в семейном ресторанчике Урэок (кор. Woo Lae Oak ), притаившемся в одном из глухих переулков старинного промышленного района Сеула, среди лавок, где торгуют осветительными приборами и запчастями для швейных машин. Там подают самую вкусную традиционную пхеньянскую холодную гречневую лапшу в ледяном говяжьем бульоне. Будучи ярыми сторонниками ультраправых, они часто бросаются такими эпитетами, как «палгэн-и» (коммунист) в адрес нынешнего президента Мун Чжэ Ина или покойного Ким Дэ Чжуна. Эмоционально опустошенное переселением и кровопролитной гражданской войной, их поколение столкнулось с крайней нищетой и масштабными послевоенными восстановительными работами, потребовавшими не меньших жертв, чем сама война, сначала при Ли Сын Мане (Syngman Ree, 1875–1965), а затем при Пак Чон Хи (Park Chung-hee, 1917–1979). Драконовская политика последнего способствовала беспрецедентному скачку темпов роста южнокорейской экономики, который часто называют «Чудом на реке Ханган». Между поколением моих родителей и моими сверстниками нередко возникают разногласия, поскольку первые до сих пор почитают Пак Чон Хи как героя-антикоммуниста, который поставил Южную Корею на правильный путь и превратил ее в один из «локомотивов» мировой экономики.

Поколение наших родителей еще помнит 1960-е годы, когда Южная Корея была одной из беднейших стран мира со среднегодовым доходом на душу населения не более 79 долларов, тогда как в Северной Корее на тот момент этот показатель был в 1,5 раза выше и составлял 120 долларов. Получив контроль над страной-поставщиком мигрантов, правительство Пак Чон Хи в 1960–1970-е годы отправило тысячи корейцев за границу в качестве фермеров, шахтеров, медиков и строителей в некоторые страны Африки, Латинской Америки, Европы и Ближнего Востока, чтобы заработать иностранную валюту. Одним из тех, кто откликнулся на призыв, был мой отец, Мин Чхоль Ю (Min Chul Yoo), который подал заявку на должность врача, направляемого правительством в Эфиопию. Хотя в то время он был в числе первых студентов, изучавших технику блефаропластики (операции по созданию двойного века) в больнице Yonsei Severance Hospital, процедуру, с которой корейцев познакомил Доктор Ральф Миллард (хирург, служивший в Сеуле во время Корейской войны и занимавшийся реконструктивной хирургией раненых), и которая сейчас является популярным подарком на день рождения или совершеннолетие, соблазн уехать за границу был слишком велик. Правительство обещало врачам дипломатический паспорт и возможность зарабатывать в три раза больше, чем дома, в долларах США. Но прежде всего мой отец был молод, не имел представления об опасностях гражданской войны в Африке и был заинтригован возможностью поработать в разных странах по двухлетним контрактам. Будучи членами первой группы южнокорейских гуманитарных работников в Африке, такие добровольцы, как мой отец, проложили дорогу для будущих гуманитарных программ (таких как созданное в 1991 году Корейское агентство международного сотрудничества (KOICA)), которые превратили Южную Корею из страны-получателя помощи в пятнадцатую по величине страну-донора, потратившую более 2 миллиардов долларов на официальную помощь в целях развития (ОПР).

Моя семья приехала в Аддис-Абебу, Эфиопия, осенью 1975 года, в самый разгар кровавой революции, вспыхнувшей после того, как коммунистическая военная хунта свергла императора Хайле Селассие и ликвидировала монархию годом ранее. Менгисту Хайле Мариам стал лидером «Дерг» (коммунистической хунты) после крупной перестрелки 1977 года, когда ему удалось укрепить свою власть, подвергнув «красному террору» своих соперников, которых он называл контрреволюционерами. В то время как большинство лидеров новых независимых стран Африки в 1960-х и 1970-х годах придерживались марксистско-ленинских идеалов, Менгисту был одним из тех немногих, кто проявил интерес к северокорейской идеологии чучхе. В 1984 году, вдохновленный идеями чучхе, встречей с Ким Ир Сеном годом ранее и оказанным ему в Северной Корее радушным приемом, он создал Рабочую партию Эфиопии. Северокорейский отдел пропаганды и агитации, который координировал идеологическое воспитание и кампании, а также партийную и государственную пропаганду, импонировал Менгисту, который стремился укрепить культ личности посредством СМИ, строительства памятников и организации массовых игр. При содействии северокорейских советников по культуре Менгисту перенял практику «руководства на месте» 20 Ким Ир Сена в поездках по стране, расклеивая плакаты со своим изображением в деревнях, государственных кооперативах, правительственных учреждениях и других общественных местах. Военную форму Менгисту сменил на костюм из виналоновой 21 ткани северокорейского производства, а членов партии заставил носить коммунистические значки на лацканах. Он также поручил пхеньянской художественной студии Mansudae Overseas Art Studio спроектировать и установить в Аддис-Абебе монумент Тиглачин (амхарский «наша борьба») — пятидесятиметровый обелиск (похожий на украденный Муссолини 22 знаменитый 1700-летний Аксумский обелиск), украшенный красной звездой и двумя настенными рельефами по бокам. Он был возведен в память о погибших эфиопских и кубинских солдатах, сражавшихся за регион Огаден в ходе конфликта между Эфиопией и Сомали в 1977–1978 годах. Этот огромный обелиск вздымался в небо прямо перед больницей Black Lion Hospital, где мой отец проработал тридцать лет. Теперь памятник является туристическим объектом. Северная Корея с энтузиазмом стремилась продвигать подобные культурные проекты как часть своих инициатив в рамках Движения за солидарность в третьем мире. КНДР раздаривала сотни экземпляров биографии Ким Ир Сена, которые совершенно затмили собой «Капитал» Маркса, заполнив книжные полки министерств и местных библиотек по всей Аддис-Абебе. Однако, несмотря на все пропагандистские усилия и западные инвестиции, направленные на экспорт идеологии чучхе в развивающиеся страны, ее мало кто принимал, что делает Менгисту скорее исключением, чем правилом.

Гуманитарная миссия Южной Кореи в Эфиопии была не просто ответным жестом на участие двенадцати сотен солдат из батальона Кагнью императора Хайле Селассие в Корейской войне. Мой отец быстро обнаружил, что в число полномочий назначенного правительством врача входят и другие обязательства, помимо соблюдения этического принципа благоговения перед жизнью доктора Альберта Швейцера 23 . Корейский оперативный сотрудник ЦРУ, приставленный к посольству, постоянно следил за тремя корейскими врачами в Эфиопии и регулярно требовал от них составления подробных отчетов о своей деятельности, в том числе о взаимодействии с медицинским персоналом из Китая, Кубы и Советского Союза. Такие отчеты были ценным источником информации о деятельности Северной Кореи в Аддис-Абебе, особенно в разгар холодной войны в 1970-х и 1980-х годах, когда Север и Юг стремились заручиться поддержкой стран Африки с целью вступления в Организацию Объединенных Наций. К 1970-м годам правительство Южной Кореи направило своих врачей в такие страны, как Ботсвана, Эфиопия, Габон, Гамбия, Кения, Лесото, Малави, Нигер, Свазиленд, Уганда и Верхняя Вольта (Буркина-Фасо). Я уехал из Эфиопии в США, чтобы учиться в колледже (а затем и в аспирантуре Чикагского университета) в 1987 году после катастрофического голода, унесшего десятки тысяч жизней, и эскалации кровопролитной гражданской войны между Эфиопией и Эритреей, которая к тому моменту длилась уже около двух десятилетий. Через четыре года после моего отъезда Народному фронту освобождения Тыграй 24 и его союзникам наконец удалось свергнуть Менгисту в 1991 году, вынудив диктатора бежать в Зимбабве, где ему предоставил убежище ныне покойный Роберт Мугабе, еще один поклонник Ким Ир Сена. Мои родители оставались в Аддис-Абебе во время перехода к новому правительству под руководством премьер-министра Мелеса Зенауи.

Будучи преподавателем Университета Ёнсе в течение последних пяти лет (после десяти лет преподавания в Гавайском университете в Маноа) и размышляя о своем опыте жизни в Африке в 1970-х и 1980-х годах, я имел возможность беседовать с людьми, много читать и критически осмысливать сложную послевоенную историю двух Корей, которая во многом определила судьбу моей и многих других семей. Эта книга проливает свет на жизнь простых людей, которые прежде томились во мраке анналов национальной истории, фокусируясь в первую очередь на микроистории, которая позволяет сузить диапазон наблюдений. Отличительной особенностью данного исследования является интеграция многочисленных повествований о Корее в контекст более масштабных процессов глобализации и мировой истории. Чтобы очеловечить и конкретизировать эту историю, в основу каждой главы заложен сюжет, взятый из популярной культуры и отражающий ключевые проблемы современности. В книге также рассматриваются геополитика и транснациональные связи, которые подрывают представления о национальной принадлежности или гражданстве. К примеру, здесь рассматривается спорное распределение людей по этнорасовым и другим социально-политическим категориям, таким как палгэн-и (коммунист), сэтомин (люди новой земли) и дамунхва-ин (мультикультурная личность), которые сформировались в результате слияния народов, идеалов и культурных ориентаций, что усложняет понимание того, каково это быть корейцем. Я попытался сделать свою книгу убедительным и доступным ключом к пониманию современных Северной и Южной Кореи и их соответствующих диаспор, вплетая обыденное и повседневное в более широкий контекст.

Существует еще одна важная оговорка. Тогда как по Южной Корее недостатка в источниках информации нет, по Северной Корее их, напротив, крайне мало, и дискурс строится на базе фрагментарных, выборочных, а порой и ненадежных свидетельств перебежчиков или групп НПО. Учитывая засекреченность официальной статистики, сложность доступа к историческим архивам, а также склонность исследователей фокусироваться на рассказах элиты или лиц исключительно мужского пола, происходящее на Севере по понятным причинам освещено менее подробное, чем на Юге.