Джордано Бруно и герметическая традиция
Шрифт:
Вернувшись из Англии в Париж, Бруно посещал библиотеку аббатства Сен-Виктор, библиотекарь которого вел дневник, где записывал иногда разговоры с Бруно. По его словам, Бруно говорил, что горячо восхищается Фомой Аквинским, но осуждает хитросплетения схоластов "относительно Таинств и Евхаристии, говоря, что св. Петр и св. Павел не знали о них [о хитросплетениях], а знали только hoc est corpus meum ["Сие есть Тело Мое"]. Говорит, что религиозные беды быстро бы кончились, если бы отбросить эти препирательства, и говорит, что надеется, что скоро с ними покончат. Но сильнее всего ненавидит еретиков Франции и Англии, поскольку они презирают добрые дела и проповедуют уверенность в своей вере и оправдании; а все христианство имеет целью добрую жизнь"[80]. Эти мысли очень хорошо согласуются с доктриной "Изгнания…", в котором осуждаются "педанты", презирающие добрые дела, и по поводу созвездий Эридан и Алтарь есть несколько неясных замечаний, скорее всего относящихся к евхаристии или к какому-то ее истолкованию[81].
Мочениго в одном из своих показаний венецианским инквизиторам о Бруно в 1592 году сообщает, что тот говорил,
что теперешний образ действий церкви – не тот, какой был в обычае у апостолов, ибо они обращали людей проповедями и примерами доброй жизни, а ныне кто не хочет быть католиком – подвергается карам и наказаниям, ибо действуют насилием, а не любовью; и что такое состояние мира не может далее продолжаться, ибо в нем царит одно лишь невежество и нет настоящей веры; что католическая нравится ему больше других, но и она нуждается в величайших исправлениях; что в мире неблагополучно и очень скоро он подвергнется всеобщим переменам, ибо невозможно, чтобы продолжалась такая испорченность, и что он ожидал больших деяний от короля Наваррского[82].
И эти слова прекрасно согласуются с доктриной "Изгнания…".
Итак, маг Джордано Бруно был адептом религиозного герметизма. Среди религиозных герметиков он – enfant terrible, но тем не менее он – один из них. Помещенный в этот контекст, он наконец получает место среди течений своей эпохи.
Хотя факт ключевой важности – связь Бруно с герметизмом – не был распознан, итальянские ученые давно поняли, что магия занимает определенное место в идеях Бруно. На это обратил внимание Корсано в изданной в 1940 году книге, и он же отметил, что за магическими идеями Бруно стоит какое-то представление о религиозной реформе[83]. Развивая взгляды Корсано на магию и реформу Бруно, Фирпо предположил, что они взаимосвязаны, что Бруно верил в осуществление реформы с помощью магии[84].
И действительно, что-то подобное составляет, видимо, последнюю тайну "Изгнания торжествующего зверя" – манипулируя небесными образами, от которых зависит все дольнее, маг осуществляет реформу. "Если так мы обновим наше небо, – говорит Юпитер, – то обновятся созвездия и влияния, обновятся внушения, обновятся судьбы, ибо от сего горнего мира зависит все"[85]. Точно так же в "Деве мира", когда боги собрались в полном составе, чтобы реформировать выродившийся мир, произошло "второе излияние божественной природы" на стихии мира[86]. В контексте такого рода представлений и следует читать "Изгнание…". Образы созвездий – это не просто литературный прием, использованный в забавной сатире на положение дел в религии и обществе в конце XVI века. Реформируя душу мага, реформа начинается и на небесах, с перегруппировки или очищения небесных образов, обликов небесных богов, которые реформируют зодиак и северные и южные созвездия.
И о чем нам это напоминает? Разумеется, о магическом городе Адоцентине в "Пикатрикс", построенном Гермесом Трисмегистом, который расположил по окружности города "высеченные образы и разместил их так, что под их воздействием жители делались добродетельны и удалялись от всякого зла и вреда"[87]. Здесь, как мы предположили в главе IV, устанавливается связь между Гермесом Трисмегистом в качестве мага и Гермесом Трисмегистом в качестве законодателя египтян, который дал им благие уставы и следил за их соблюдением. И такой же, я полагаю, может быть связь в "Изгнании…" между манипуляцией или реформой небесных образов и всеобщей моральной и религиозной реформой.
Как помнит читатель, в "Пикатрикс" про Гермеса Трисмегиста сказано, что он построил храм Солнца, и мы решили, что читатели магического учебника могли усмотреть связь между этим храмом и городом Адоцентином, с одной стороны, и, с другой, таинственным замечанием в "Асклепии", в завершающем Плач пророчестве о грядущем восстановлении египетской религии и законов: "Боги, правящие землей, восстанут и воцарятся в Городе на самом краю Египта, в Городе, который будет основан в стороне заходящего солнца и в который поспешат по суше и по морю все племена смертных"[88]. О магических городах солнца думал и Бруно, как показывает запись в бесценном дневнике библиотекаря аббатства Сен-Виктор: "Иорданус сказал мне, что ничего не знает о городе, построенном герцогом Флоренции, где говорят только на латыни, но слышал, что говорили, будто этот герцог хочет построить Civitas solis [Город солнца], где солнце будет светить все дни в году, как в других городах, таких, как Рим или Родос"[89].
И в этих же странных магических областях надо разместить и идеальную республику, или Город Солнца, Кампанеллы, с его астральной религией и культом солнца. В одной из следующих глав мы попробуем сравнить "Город Солнца" Кампанеллы и "Изгнание…" Бруно, имеющие между собой много общего, особенно в этике общественной пользы и гражданского служения и в использовании образования и изобретательства на благо общества, что и для Бруно и для Кампанеллы составляет необходимую часть реформированного общества.
И еще одно, весьма неожиданное, сравнение, внушенное самим "Изгнанием…", – а именно сравнение с "Утопией" Томаса Мора. Идеальная республика Мора пользуется всеобщим восхищением за ее этику общественной пользы. А какой же была религия утопийцев? У них очень большие, темные храмы, тускло освещенные свечами, куда священники торжественно входят, одетые в "многоцветные" платья, сработанные из птичьих перьев, и в порядке расположения этих перьев "содержится некая сокровенная тайна"[90]. Одежда утопийских священников напомнила одному из первых критиков о "заклинательных одеяниях", и, действительно, у религии коммунистов Мора атмосфера довольно странная. Возможно, в "Утопии" отразились какие-то идеи реформы, которые Мор развивал до разрыва Генриха VIII с Римом.
Английским читателям "Изгнание…" напомнило, вероятно, о знаменитой книге человека, который предпочел умереть на эшафоте, нежели согласиться, чтобы добрые дела тех, кто трудился ради других, перешли в частное владение.
Как бы то ни было, магический герметизм Бруно предлагал недовольной прокатолической интеллигенции и другим испытывающим тайное недовольство слоям елизаветинского общества новое направление для мечтаний, совершенно независимое от ненавистного испанского католицизма. Написанное смелым, драматическим стилем, с яркими образами и очень оригинальным лукиановским или небесным юмором, "Изгнание торжествующего зверя", вполне возможно, сыграло определенную роль в формировании елизаветинского Ренессанса. В сильной и неприкрытой форме книга предлагала давно уже заложенный в самую сердцевину ренессансного неоплатонизма заряд динамита – магию "Асклепия".
Глава XIII. Джордано Бруно в Англии: Герметическая философия
Прежде чем эта философия стала приноровленной к вашему мозгу, – восклицает, обращаясь к педанту-ученому, Бруно в "Великопостной вечере" (изданной в 1584 году, то есть в том же году, что и "Изгнание…", но, вероятно, раньше, чем оно), – иная философия халдеев, египтян, магов, орфиков, пифагорейцев и прочих древних соответствовала нашему пониманию"[1]. В сатире на педантов в "Вечере" отразилась его ссора с оксфордскими учеными, и эти слова возвещают и им, и всем читателям, что философия Бруно – это "древняя магия". Четырнадцать лет спустя в обращении к ученым Виттенбергского университета он приведет похожую генеалогию "древней магии", или "храма мудрости", который был построен египтянами и халдеями, преемниками которых были маги, гимнософисты, орфики и т.п., а в более поздние времена – Альберт Великий, Николай Кузанский и Коперник, "сведущий больше Аристотеля и всех перипатетиков" в созерцании вселенной[2]. В "Великопостной вечере" тоже звучат восторженные похвалы Копернику:
Ему (Копернику) мы обязаны освобождением от некоторых ложных предположений общей вульгарной философии, если не сказать, от слепоты. Однако он недалеко от нее ушел, так как, зная математику больше, чем природу, не мог настолько углубиться и проникнуть в последнюю, чтобы уничтожить корни затруднений и ложных принципов, чем совершенно разрешил бы все противодействующие трудности, избавил бы себя и других от многих бесполезных исследований и фиксировал бы внимание на делах постоянных и определенных[3].