Джордано Бруно и герметическая традиция
Шрифт:
Во втором диалоге вы увидите: во-первых, первоначальную причину трапезы; во-вторых, описание хождений и перемещений, которое, быть может, все сочтут более поэтическим и тропологическим, нежели исторически верным; в-третьих, как человек, словно теряясь, погружается в моральную топографию и идет по этому пространству, разглядывая рысьими глазами все, что видит с той и с той стороны, причем не только созерцает большие машины, но, как мне кажется, нет такой мелочи, такого камня или камушка, над которым бы он не задержался. И в этом он уподобляется художнику, которому мало просто запечатлеть историю; который, чтобы заполнить картину и художеством сравняться с природой, изображает на полотне камни, горы, деревья, ручьи, реки, холмы; и показывает вам тут королевский дворец, там – лес, а там – полоску неба, с этой стороны – половину восходящего солнца, а по пути – то птицу, то поросенка, то оленя, то осла, то лошадь; между тем как хватило бы того, чтобы были показаны у одного – голова, у другого – рог, у третьего – четверть спины, у четвертого – уши, а у пятого – полный портрет; и у каждого – свой жест и свое выражение лица; так что зритель, оценивающий картину, может, как говорится, пересказать всю историю, что на ней изображена, к вящему своему удовлетворению. Вот таким же образом вы прочитаете и узрите то, что я хочу сказать[60].
Читатель елизаветинской эпохи – если только он не выезжал за границу – едва ли видал подобную картину, хотя ее скрытый смысл он, несомненно, понимал гораздо лучше, чем мы.
Частичные извинения за нападки на педантов в "Вечере" Бруно принес в первом диалоге трактата "О причине, начале и едином", где в его галерею добавляется еще одна замечательная картина:
Трудное, редкое и необычное дело предпринимаешь ты, о Филотей, поскольку ты хочешь их вывести из мрачной пропасти к открытому, спокойному и ясному виду звезд, которые мы видим рассеянными в таком прекрасном разнообразии по синему плащу неба. Хотя твое благочестивое усердие будет только полезно людям, тем не менее нападки неблагодарных по отношению к тебе будут столь же разнообразны, сколь разнообразны… животные… Некоторые, подобно подслеповатому кроту, лишь только почувствуют открытый воздух, как уже снова, разрывая землю, устремляются к своим родным темным тайникам. Другие, как ночные птицы, едва только увидят, что с ясного востока восходит розовая посланница солнца, как из-за слабости своих глаз стремятся скрыться в свои мрачные убежища. Все одушевленные существа, скрывающиеся от лика небесных светил и предназначенные для вечных расселин, провалов и пещер Плутона, призванные ужасным и мстительным зовом Алекто, раскрывают крылья и быстро направляются к своим жилищам. Но все те одушевленные существа, которые рождены для того, чтобы видеть солнце, радуясь окончанию ненавистной ночи, возблагодарив благосклонность неба и приготовившись воспринять центрами шаровидных кристаллов своих глаз столь сильно желанные и долгожданные лучи, сердцем, голосом и руками поклоняются востоку…[61]
Это картина составляет пару к той, что в посвящении к "Вечере" изображает педантов и теорию Коперника. Какой художник мог бы выйти из этого мага! Одной из идей его философии (в развитие доктрины ut pictura poesis ["поэзия подобна живописи". Гораций. Искусство поэзии, ст. 361]) было то, что поэзия, живопись и философия едины.
Посему философы суть в каком-то смысле художники и поэты; поэты суть художники и философы; художники суть философы и поэты. Посему истинные поэты, истинные художники и истинные философы избирают друг друга и восхищаются друг другом[62].
Глава XIV. Джордано Бруно и Кабала
Ренессансный маг, в полноте своих достоинств, описанных у Пико делла Мирандола, сочетал магию с кабалой. К естественной магии фичиновского типа с ее герметической основой он добавлял практическую кабалу, которая позволяла вступить в контакт с высшими духовными и ангельскими мирами и которую христианский маг связывал с ангельскими иерархиями Псевдо Дионисия. Мы уже видели, что Джордано Бруно – нетипичный ренессансный маг, поскольку отвергает христианскую интерпретацию герметических текстов и целиком принимает все "египетское". Можно ожидать, что и его отношение к кабале окажется нетипичным, и так оно и есть (хотя Бруно все же можно назвать продолжателем герметико-кабалистической традиции, несмотря на все очевидные отклонения от нормы). В "Кабале пегасского коня" он вроде бы полностью отвергает кабалу в пользу чисто египетских воззрений – позиция, вполне соответствующая его крайне неортодоксальным взглядам на историю "древней теологии", или "древней магии", в которой он считал египтян не только самыми древними, но и самыми лучшими, а евреев и христиан – более поздними и египтянам уступающими. Однако этой позиции он придерживается не совсем последовательно, точнее говоря: как он считал, что его "Египет", пусть нехристианский, может стать основой церковной реформы, так он полагает, что и из кабалы – из второстепенного еврейского откровения и магии – кое-что можно сохранить.
Еврейского языка Бруно, видимо, почти не знал[1]. Он знал алфавит, который использовал в некоторых схемах. Но когда он говорит о структуре кабализма, об Именах, сефирот, ангельских чинах и т.п., то материал он черпает напрямую из своей библии – то есть из оккультной философии Корнелия Агриппы. Он знал также "Стеганографию" Тритемия, может быть – "О кабалистическом искусстве" Рейхлина и наверно – кое-что из Книги "Зогар"[2]. Безусловно, ему были известны труды Пико делла Мирандола, но библиотекарь из аббатства Сен-Виктор занес в свой бесценный дневник высказывание Бруно (который, судя по всему, разговаривал с библиотекарем подолгу), что он "презирает Пикуса Мирандолуса и всю философию Иезуитов"[3] (довольно необычное сочетание).
Похоже, что магия Бруно опиралась на скудные источники, поскольку с удивлением отмечаешь, как сильно он полагался на компиляцию Агриппы. В "манускрипте Норова"[4] есть выдержки из магических текстов, переписанные для Бруно его секретарем Беслером. В это время Бруно изо всех сил старался усилить магизм собственной личности накануне возвращения в Италию в 1591 году. В багаже у него уже лежала рукопись книги, которую он собирался посвятить папе – в надежде, что тот заинтересуется его реформой[5]. И что же так усердно переписывал Беслер? Главным образом – длинные куски из "Тайной философии". Судя по всему, эта книга произвела на Бруно огромное впечатление. Он не повторял ее рабски, но для большей части его магии она послужила отправной точкой. А мы помним, что в свой учебник магии Агриппа включил некоторые из центральных идей герметической философии, и в этом контексте – как и в переводах Фичино – они могли привлечь внимание Бруно.
В "Кабале пегасского коня", напечатанной в Англии в 1585 году (с ложным указанием места – "Париж")[6], Бруно разъясняет свое отношение к кабале, к иерархиям Псевдо-Дионисия – то есть ее христианскому дополнению – и к тому религиозному синкретизму на основе негативной теологии Псевдо-Дионисия, главными создателями которого были Фичино и Пико. Он описывает вкратце кабалистико-дионисианскую систему, приводит имена десяти сефирот, их значение, соответствующие им ангельские чины у евреев и девять небесных чинов Псевдо-Дионисия. Число чинов он дополняет до нужных десяти, сопоставляя с Малкут – десятым из сефирот – и с соответствующим десятым ангельским чином у евреев (Иссим) чин "отдельных душ или Героев"[7]. Вся это он взял непосредственно из "Тайной философии"[8].
Символом мистического Ничто, стоящего в кабале за десятью сефирот, он делает Осла, и этот осел негативной теологии, или Невежда, и есть необычный главный герой его книги. При всей внешней кощунственности, я не думаю, что в планы Бруно действительно входило богохульство. Осел, несущий Святые дары, въезд в Иерусалим на осле – в такого рода аллегориях осел выступал как символ смиренного самоуничижения. Эти аллегории Бруно знает и ссылается на них[9]. Бруно не лицемерит и не острит. Просто у него исключительно странная религия, которую он и излагает в исключительно странных аллегориях.
Евреи – продолжает Бруно, описав кабалистическую систему, – заимствовали мудрость у египтян. Чтобы изобразить искажения, которые египетская мудрость претерпела в руках евреев, он приводит сюжет из "Об Изиде и Озирисе" Плутарха – египтянам пришлось превратить "их быка Описа или Аписа" в осла, который затем стал для них символом мудрости[10]. Короче говоря, Осел – символ всей негативной теологии, как кабалистической, так и христианской (то есть в учении Псевдо-Дионисия)[11]. Но у Бруно есть новая – точнее говоря, древняя – египетская кабала, которая и есть его религия и которую он излагает в "Килленском осле Ноланца" – идущем за первой частью книги диалоге.
Один из его участников – говорящий Осел, называющий себя "самым натуральным ослом"[12]. Он созерцает "творения космоса и принципы природы", и его природа – "физическая"[13]. Он становится членом пифагорейской академии, занятой "физическими" вещами, поскольку
невозможно иметь понятие о вещах сверхъестественных, за исключением из отблеска в вещах естественных. Ибо лишь некоторым, очищенным и высшим, умам удается рассматривать их как таковые[14].
В этой академии нет метафизики, поскольку "то, что у других напыщенно называется метафизикой, есть только часть логики"[15].
Бруно отбросил как "метафизику" и кабалистическую систему сефирот, и иерархии Псевдо-Дионисия – всю ту надстройку, которую христианский маг воздвиг над своей естественной магией, чтобы застраховать ее от демонских влияний. Он вернулся к "естественной религии" египтян и к естественной философии, или естественной религии, космоса, которую он извлек из герметических доктрин. Он прямо говорит, что этот "природный Осел" – то же самое, что и торжествующий зверь из "Изгнания…"[16].