Джордано Бруно и герметическая традиция
Шрифт:
С таких позиций Бруно толкует герметические сочинения – и возможно, едва ли не самым адекватным образом: он видит в них гностическую "религию космоса", (расширенную им до бесчисленных миров), а в "Асклепии" – позднеантичный египетский мистериальный культ, в неоплатоническом толковании. Другое дело, что Бруно, как и все прочие, не имел никакого представления о подлинной датировке герметических текстов и полагал, что он возвращается к египетской философии и религии, более древним, чем Моисей.
Анализ философии Бруно очень усложнен тем, что это философия – как и у Фичино, и у Пико – синкретическая: вокруг герметического ядра объединены самые разные философские и литературные источники, входившие в широкий круг чтения Бруно. Он знал труды Платона и неоплатоников в переводах Фичино. Видимо, для него была важна аверроистская философия (вошедшая и в синтез Пико), поскольку ее intellectus agens ["действующий разум"] может рассматриваться как развитие и подтверждения идей герметического трактата "О всеобщем уме". Одно из влияний – "Источник жизни" ("Fons vitae") Авицеброна. И очень гордившийся своим орденом бывший доминиканец, Бруно прекрасно знал такого трудного автора, как Альберт Великий; неизменно он выражал преклонение и перед ярчайшим светильником своего ордена – Фомой Аквинским, хотя, боюсь, далеки были от современного томизма причины, по которым Бруно чтил человека, которого считал великим магом и благородным героическим энтузиастом[46].
Из современных авторов, помимо столь важного для Бруно Корнелия Агриппы, на него повлияли Телезий и, еще весомее, Парацельс – фигурирующий в генеалогии мудрецов вслед за Палингением.
Антиаристотелизм Бруно в не совсем верном свете рассматривали те, кто восхищался им как опередившим свое время мыслителем, просвещенным защитником теории Коперника от косного средневекового аристотелизма. В глазах Бруно Аристотель – это особый тип педанта: буквалист, который не может или не хочет увидеть скрытые истины, не способен распознать в системе Коперника герметическую печать – подобно профессорам в "Великопостной вечере", которые названы и "грамматиками" и "аристотелевскими" педантами. В другом диалоге сказано, что "бедного Аристотеля" стоит пожалеть за его неспособность постичь "глубинную магию"[47]. Иногда такая позиция приводит Бруно к замечательным прозрениям – например, он отвергает аристотелевский порядок элементов, поскольку это не "естественная", а "логическая" концепция[48].
На другом уровне, сам Аристотель, в отличие от его глупых последователей, оказывается тем, кто видел глубинные истины, но скрывал их темным языком. В минуту озарения Аристотель едва не догадался, что Земля движется, так как в "Метеорологике" использовал выражение "propter solem et circulationem" ("вследствие солнца и вращения"). Здесь Аристотель говорит не как философ, а "как прорицатель или же как тот, кто понял, но не осмелился сказать, что он понял, или как тот, кто увидел, но не поверил тому, что увидел"[49].
Для Бруно и математика была своего рода педантством, не доходящим до глубочайших истин. Математику Коперника нужно было превзойти с помощью прозрений Ноланца.
Но величайший враг Бруно, преследующий его кошмар – это "грамматик-педант". Педантизм этого вида может сочетаться с аристотелевским, но заключается он уже не в зашоренной философии, а в презрении к философским штудиям как таковым, от которых грамматик отказался ради мелочной обработки латинского стиля, ради лексиконов со словами и оборотами, в которые он до того погружен, что утратил всякую способность выражать на языке какой-то смысл. В ненависти к грамматикам-педантам выразилась ненависть Бруно к гуманистам, к их занятиям и к тому, что они захватили первенство, прежде принадлежавшее философии. С литературной точки зрения грамматик у Бруно – это шаблонный педант комедии. Бруно написал комедию "Подсвечник" (изданную в Париже перед его поездкой в Англию), с участием педанта, который демонстрирует свой педантизм вереницами цитат из эразмовых пословиц[50]. В "Вечере" ученый педант бросает Бруно в лицо эразмову поговорку "Anticyram navigat" ("Поплыл в Антициру")[51], облекая в ученую форму мысль "Он сошел с ума". Не обязательно верить, что ученые Оксфорда действительно кричали Бруно: "Anticyram navigat", когда он им излагал свою магию на основе Коперника и Фичино, но от Джорджа Эббота мы знаем, что они считали его сумасшедшим: "Это его собственная голова шла кругом и его мозги не могли успокоиться"[52].
Свою ненависть к гуманистам и их латыни Бруно выражал и в том, что писал на откровенно монашеской латыни, хотя она и вполне индивидуальна благодаря поразительному и очень своеобразному словарю; вынести ее могут лишь те, кто (подобно мне) не специалист-античник.
Сатиры Бруно на педантов-грамматиков – это своего рода переворачивание сатир Эразма на педантизм схоластов. Глядя с совершенно иной точки зрения, Бруно считает гуманизм не новой образованностью, заменившей средневековое варварство, а губителем философской традиции. Мы знаем, что в обновленном Оксфорде его недовольство вызвала гордость ученых тем, что "они ничем не похожи на своих предшественников"[53], монахов-варваров. Очень вероятно, что бывшего доминиканца раздосадовало и то, что в Оксфорде уже не изучают великих магов из его ордена.
Однако всего этого недостаточно, чтобы до конца разобраться в неприязни Бруно к педантам-грамматикам. Дело еще и в том, что в таком педанте есть что-то ребяческое – он не пошел дальше первых ступеней и остановился перед глубокими прозрениями; а потому и язык у него пошлый, поверхностный, лишенный магической и заклинательной силы. В последующих главах эти более тонкие моменты, возможно, станут яснее.
Как герметическую, или "египетскую", естественную философию Бруно нельзя отделить от его герметической, или "египетской", естественной религии, так и педантов из философского диалога, из "Великопостной вечери", нельзя отделить от педантов из параллельного произведения, "Изгнания торжествующего зверя", в котором понятие "педантство" имеет, безусловно, религиозное применение и относится к тем, кто презирает добрые дела и загубил добрые дела своих предшественников, – то есть к религиозной нетерпимости протестантов или пуритан. Как мы видели, герметизм Бруно, при всей своей специфичности, все же стоит в ряду религиозных движений XVI века, имевших целью религиозную терпимость или иное мирное решение религиозных проблем.
Я хорошо вижу, что все мы рождаемся невеждами, легко доверяем, будучи невежественными, растем и воспитываемся в послушании и привычках нашего дома и слышим, что наши порицают законы, обряды, верования и нравы наших противников и чужих не меньше, чем противники порицают нас и наши дела. В нас вырастают в силу определенного естественного питания корни рвения к нашим делам не меньше, чем у многих других – к их делам. Затем легко может стать привычкой, что наши начнут считать жертвоприношением богам то, что подавляются, завоевываются и убиваются враги нашей веры; это встречается в не меньшей мере и у всех других, когда они действуют подобно нам. И с не меньшим жаром уверенности и убежденности они благодарят бога за обладание тем светочем, за который обещана вечная жизнь, как и мы воздаем благодарность, что не находимся в той слепоте и тьме, как они[54].
Так один из собеседников в "Вечере" описывает религиозную ситуацию XVI века – и эти слова относятся и к описанному перед тем восходящему солнцу философии Ноланца, которое возвещает зарю лучших времен, хотя оппоненты думают противное. Как же исправить таких людей?
Снявши прочь каким-либо способом аргументации их оценку знания и остроумными убеждениями освободивши их, поскольку это возможно, от их глупого мнения…[55]
Раздражительный маг считал себя вестником мира.
В другом месте[56] я выдвинула предположение, что необычное название "Великопостная вечеря", которое Бруно дал диалогу с описанием трапезы (происходившей, как он сказал венецианским инквизиторам, на самом деле не у Фулка Гревилла, а во французском посольстве)[57] и с изложением его философии перед рыцарями и педантами, может иметь религиозные обертоны, то есть речь, возможно, идет о причастии (о котором он, видимо, говорит в "Изгнании…" и о котором он беседовал с библиотекарем из аббатства Сен-Виктор[58]). Но, с другой стороны, с этой Вечерей все настолько неясно – и ее место, и путешествие туда и обратно по лондонским улицам (вымышленное, если на самом деле она происходила в посольстве, где Бруно и жил), – что разумнее всего считать ее магической и иносказательной картиной, что предлагает читателю и сам Бруно в посвящении французскому послу.
Какими бы ни были загадки "Вечери", они воспринимались в связи с королем Франции. В посвящении послу он описан как благодетельный солярный лев: "…когда он кричит в гневе, как лев в глубокой пещере, то наводит ужас и смертельный страх на мощных хищников лесов, а когда отдыхает и спокоен, то шлет такой жар щедрой и учтивой любви, что воспламеняет соседний тропик, согревает ледяную Медведицу и растворяет суровость арктической пустыни, которая вращается под вечной охраной свирепой Малой Медведицы"[59]. Этот пассаж отсылает к столь же астрологическому облику Генриха III в "Изгнании торжествующего зверя". Отсылает он, возможно, и к королевскому дворцу, присутствующему на той необычной картине в посвящении "Вечери" послу, которая резюмирует содержание всей этой необычной книги: