Чтение онлайн

Эми, бывшая девушка Майкла Девлина, уже выписалась из больницы, но ей всё ещё нужна физиотерапия. Её парень в земле, сгорел в пожаре, который мы с Джеймсом устроили в доме. После смерти Винсента я навещала её дважды, и мы часами говорили о прошлом, но в основном сосредоточились на будущем и на том, каким оно может быть для неё и для меня.

Женщина с костью в волосах читает табличку, и её рот смягчается так ненадолго, что я почти это пропускаю. Потом она лезет в задний карман джинсов, достаёт тонкий кошелёк, вытаскивает сложенную купюру и просовывает её в прорезь в крышке.

Это стодолларовая купюра.

— Хорошего вечера, Сера, — говорит она, опуская взгляд на бейджик на моей рабочей рубашке.

Она поворачивается, чтобы уйти. Мужчины строятся вокруг неё. Блондин справа, мускулистый слева, великан за спиной. Они двигаются как единое целое, которое делает это уже очень давно.

— Подожди, — говорю я.

Она останавливается у двери и смотрит через плечо, держа руку на ручке.

— Кто ты?

Она улыбается, по-настоящему, и эта улыбка острее всего, что я видела в своём зеркале.

— Маленькая девочка на побегушках у Адского Папочки.

— Истребительница, — поправляет мускулистый. — Она истребительница.

Истребительница… То есть… истребительница вампиров, которая самавампир?

Колокольчик над дверью звенит, когда они выходят. Они вытекают из заправки на парковку, четыре силуэта, садятся в чёрный внедорожник, который я не слышала подъезжающим и не слышу уезжающим.

Папочка всё ещё обвивает меня. Я чувствую его холод в ямке у ключицы, в своде стопы, в пространствах между зубами.

Истребительница.

Истребительница вампиров. То есть та, кто охотится на них. То есть та, кого Адский Папочка, судя по всему, держит на поводке и отправляет через границы штатов, когда очень старый сотрудник уходит в самоволку на очень долгое время.

Она знала его имя и не боялась его. Её мужчины были вампирами, а она была чем-то хуже, или лучше, или другим, и ей хватило одного взгляда на нас двоих, на меня и мой столб тьмы, чтобы отправить проблему обратно вниз.

Может, Адскому Папочке и не нужно знать.

Это значит, она не расскажет? Значит, мой Папочка может остаться?

По какой-то необъяснимой причине я верю, что она сохранит наш секрет.

СЕРА

Мой дом снова стал домом.

Джеймс сам заменил все окна. Эдди отшлифовал входную дверь, пока она не стала плотно сидеть в раме: никаких щелей, никакой перекошенности, никакого пространства, куда ночь могла бы просунуть пальцы. А Папочка не разнёс всё снова.

Полы всё ещё скрипят. Кровавые следы ещё пятнают полы, стены и потолок. Подвал ещё пахнет кровью и сексом.

Но дом крепкий, и когда налетает ветер, ничего не дребезжит.

Я в гостиной, разбираю сообщения из даркнета, которые фильтрует Джеймс, первый ручеёк молитв от женщин, нашедших дверь, которую он построил в местах, где читают только призраки, когда слышу машину Эдди на подъездной дорожке.

Двигатель глохнет, его дверь открывается и закрывается. Потом ещё одна дверь, задняя, что странно, потому что Эдди ничего не держит на заднем сиденье.

Потом я слышу когти.

Цок-цок-цок-цок по ступеням крыльца, звук чего-то иного, приближающегося к моей входной двери на полной скорости.

Эдди открывает дверь, и вот он, детектив, мойРазум, в кожаной куртке и джинсах, тёмные волосы падают на один голубой глаз. Он держит поводок, а на другом конце — огромная собака с рыжевато-коричневой шерстью, чёрной маской и ушами, как спутниковые тарелки.

И смотрит она на меня так, будто я сделана из бекона.

Её хвост виляет так быстро, что превращается в размытое пятно. Вся задняя часть ходит ходуном от силы этого виляния, язык вывалился наружу. Глаза у неё огромные, жидко-карие, излучающие такую чистую и полную радость, что она почти кажется нереальной.

— Это выбраковка из K-9, — говорит Эдди. — Она провалила программу, потому что не умела оценивать угрозы. Тренеры сказали, что она подбежала бы к активному стрелку и попыталась бы облизать ему лицо.

Собака видит, что я смотрю на неё, и теряет последние остатки самообладания. Она рвётся вперёд с отчаянным, неудержимым восторгом существа, которое решило, что я — самое важное, что когда-либо существовало, а три секунды поводка между нами — несправедливость, которую она терпеть не намерена.

Эдди отпускает поводок.

Она врезается в меня, как пушечное ядро из шерсти. Лапы у меня на бёдрах, нос у шеи, язык везде, она поскуливает, извивается и прижимается ко мне всем телом, будто пытается забраться мне под кожу и жить там. Её шерсть тёплая и жёсткая под моими руками, а пахнет от неё собачьим дыханием и травой.

Она видит меня: не Серу Вэйл, не Пенелопу, не Королеву, не жертву и не оружие, а просто тёплое тело перед собой, и всем своим простым сердцем решила, что это тело принадлежит ей, чтобы любить.

Слёзы приходят раньше, чем я успеваю их остановить.

Они приходят откуда-то, что я считала мёртвым, из комнаты в моей груди, которую я заперла и заколотила так же, как мы с Джеймсом заколотили окна. Теперь дверь в эту комнату трескается, распахнутая тридцатью килограммами провалившейся полицейской собаки, и то, что скрывается за ней, такое яркое, что больно.

Чистое счастье.

Я не знала, что до сих пор способна его чувствовать. Думала, эта часть меня умерла, убитая тем же мужчиной, который убил во мне всё остальное мягкое. Думала, лучшее, на что могу надеяться, — это удовлетворение, месть, тёмное удовольствие от того, как чудовища падают. Думала, все мои рецепторы счастья выгорели.

Позже той ночью Никс спит в изножье моей кровати, свернувшись в углублении между моими ступнями, нос спрятан под хвост, и во сне она издаёт тихие фыркающие звуки, пока видит счастливые, чистые сны.

Эдди слева от меня, рука лежит у меня на талии, дыхание глубокое. Джеймс справа, раскинулся бесстыдно, одна нога закинута на мою, лицо зарыто в мои волосы. Папочка повсюду: в стенах, в полу, в холоде, который ложится на кровать вторым одеялом.

Наши тени пульсируют в такт нашему общему сердцебиению, медленному и довольному, — хищники в покое.