Чтение онлайн

Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.

Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:

— Небесный.

Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.

А потом…

Ничего.

Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.

Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.

Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.

Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.

Ничего не происходит.

Я смотрю на Печать.

— Не сработало.

— Не-а, — говорит Джеймс. — Блядь.

Тишина сжимается вокруг.

У Серы заканчивается время.

СЕРА

Время, странная штука, когда тебе не с чем его сверять.

Ни окон. Ни часов. Ни телефона. Красный аварийный свет не становится ярче, не тускнеет и не проходит через хоть сколько-нибудь милосердный цикл дня и ночи. Только это постоянное багровое сияние, превращающее мир в фотолабораторию, где проявляется лишь моё собственное медленное разрушение.

Во рту песок. Губы потрескались в уголках, и когда я облизываю их, чувствую вкус меди, что на данный момент ближе всего к увлажнению из всего, что у меня было с тех пор, как игла вошла мне в шею. Желудок перестал урчать несколько часов назад и перешёл к более глубокой, тихой жалобе. Такой, которая не заявляет о себе драматично, а просто медленно, методично начинает пожирать саму себя.

Алый Палач никуда не спешит. Возможно, именно это в нём страшнее всего. Не скальпели, не камера, теперь установленная на штативе и направленная на меня, не запись с Джеймсом, крутящаяся по кругу на экране ноутбука. А терпение. Абсолютная, безмятежная уверенность, что время на его стороне. Что он может просто ждать, пока моё тело само сделает за него большую часть работы, пока обезвоживание, голод и медленная вытяжка Печатью моей энергии не сдерут меня до чего-то управляемого.

До чего-то, что не сможет дать отпор.

Печать голодна. Только так я могу это описать. Чем дольше я здесь, тем сильнее это ощущается как низкая, постоянная тяга в центре груди, будто что-то вцепилось туда пальцами и ровно, настойчиво тянет.

Тени под моей кожей не отвечают так, как должны. Когда я тянусь к ним, они приходят, но вяло, словно пробираются сквозь холодный мёд.

Они на привязи так же, как и я.

С каждым часом, проведённым внутри неё, Печать тянет чуть сильнее, высасывает чуть глубже, приглушает холодный огонь в моих венах ещё на один градус.

Он ждёт, когда огонь погаснет совсем.

Тогда он начнёт по-настоящему.

Пока я то проваливаюсь, то выныриваю, Алый Палач приходит и уходит. Иногда я слышу его раньше, чем вижу: шаги эхом разносятся по огромному бетонному полу ангара откуда-то с той стороны, которую я не могу точно определить. Иногда он просто появляется у края границы Печати, уже сидит, уже наблюдает, словно телепортировался сюда из той ничем не примечательной жизни, которой живёт между сеансами.

С тех пор как я впервые очнулась, он приходил сюда четыре раза. Или пять. Я сбилась со счёта.

Скальпели и другие инструменты лежат там, за пределами Печати, и напоминают мне, на что он способен, что он планирует, что будет дальше, когда он решит, что мои запасы достаточно истощены.

А ноутбук продолжает воспроизводить запись.

Каждый раз, когда Алый Палач входит, он запускает видео сначала. Крики Джеймса заполняют ангар. Жестяные динамики сплющивают звук во что-то почти абстрактное, и он уже почти не кажется человеческим.

Джеймс это пережил. Он должен был это пережить. Я не приму никакой другой версии событий.

Он жив. Он жив. Он жив.

Я вдавливаю эти слова в кости, позволяю им стать опорой.

Некоторое время спустя Алый Палач сидит на своём складном металлическом стуле сразу за границей Печати, скрестив ноги и сложив руки, а на его непримечательном лице застыло выражение мягкого, учёного внимания. Когда он здесь, я заставляю себя смотреть каждую секунду каждого повтора на ноутбуке, потому что альтернатива, отвести взгляд, а я отказываюсь доставить Алому Палачу удовольствие и позволить ему увидеть, как я вздрагиваю от правды о том, что он сделал.

Он каталогизирует мои реакции, измеряет моё сопротивление.

— Кожа, первая ложь, — говорит он.

Голос у него разговорный. Таким тоном говорят о погоде, комментируют недавно увиденный фильм, ведут светскую беседу на вечеринке, на которую не особенно хотели идти.

— Кожа удерживает нас, очерчивает наши границы. Заставляет верить, что мы отделены от мира, отделены друг от друга. Мы всю жизнь убеждены, что мы отдельные, ограниченные, индивидуальные, — он качает головой. — Но под ней мы все одинаковые. Мясо, нервы и кости. Те же структуры, та же химия, тот же перепуганный зверь, кричащий в ту же пустоту.

Я не отвечаю. Берегу слова так же, как берегу энергию, трачу их только тогда, когда расход может принести что-то полезное.

— Ты снова это делаешь, — любезно замечает он. — Стратегическое молчание. Отказываешь мне в данных, — он не звучит оскорблённым, только заинтересованным. — Большинство к этому моменту уже говорят без остановки. Изоляция, голод и страх заставляют их нуждаться в связи. Даже со мной. Особенно со мной, потому что я единственное доступное человеческое присутствие.

Он склоняет голову.

— Но ты другая. Кажется, тебе и правда комфортно в тишине.

— Я живу с демоном, — мой голос как гравий. — Он не большой любитель разговоров.

Палач на самом деле улыбается. По-настоящему, слабо и искренне, первое подлинное выражение, которое я вижу на этом забываемом лице. И почему-то оно хуже его пустой отстранённости.

— Да. Это честно. Первое действительно незащищённое, что ты сказала.

Что-то в его руках цепляет мой взгляд. Лак для ногтей. Эдди называл этот оттенок «Crimson Kiss». Это подпись Алого Палача, одна из них, по крайней мере. Метка, которую он оставляет на ногтях всех своих жертв.