Чтение онлайн

— И Фрида дйствительно состояла только подъ вашимъ покровительствомъ? — спросила Джесси съ сильно бьющимся серд­цемъ. — Вы не любите ея?

— Фрида — моя милая племянница, а я — ея глубокоуважаемый дядя; этимъ и исчерпываются наши взаимоотношенiя. Такъ какъ она теперь обрла своего отца, то и я становлюсь со­вершенно излишнимъ въ качеств „лица, внушающаго уваженіе“, старшаго надъ нею. Но такъ какъ мы теперь заговорили какъ разъ о любви, Джесси, то... мн нужно обратиться къ вамъ еще съ однимъ вопросомъ.

Видимо молодая двушка угадала, что это будетъ за вопросъ, — по крайней мр все ея лицо вспыхнуло заревомъ. Она не осмливалась поднять глаза, да это было и не нужно — Гу­ставъ опустился предъ нею на колна, и она была вынуждена взглянуть на него, когда онъ съ теплымъ чувствомъ произ­несъ:

— Моя любимая, дорогая Джесси, теперь я долженъ попро­сить прощенія! Я велъ интригу, я лгалъ также и теб — это я не могъ отрицать, но за это я сильно пострадалъ, такъ какъ ты заставила меня выслушать много-много горькаго. Но со времени моей встрчи съ тобой по крайней мр одно оста­лось и правдивымъ, и твердымъ — то чувство, которое возникло во мн, когда я впервые взглянулъ на твои голубые глазки. Такъ положи же гнвъ на милость!

Джесси очевидно всецло была расположена къ милости — объ этомъ сказали Густаву ея глаза, прежде чмъ ея уста вымолвили это. Зандовъ съ бурной радостью вскочилъ съ колнъ, и помилованіе было дано ему самое полное и въ смысл обычныхъ формальностей не оставлявшее желать ничего большаго.

Черезъ полчаса онъ и Джесси вошли въ комнату Фриды, гд Францъ Зандовъ все еще находился со своей дочерью. Гу­ставъ взялъ Джесси за руку и, подойдя къ брату, торжественно произнесъ:

— Францъ, во всемъ моемъ безсмысленномъ план было по крайней мр одно разумное, даже очень разумное обстоятель­ство. Да, да, моя маленькая Фрида, не гляди на своего дядю и на свою будущую тетю столь удивленно — это какъ разъ „вещи, въ которыхъ ты ничего не понимаешь“. Мы при помощи своего обоюднаго остроумія выкопали это „разумное“ и имемъ честь представиться въ качеств жениха и невсты.

На слдующее утро посл кофе оба брата удалились въ ка­бинетъ старшаго изъ нихъ и были тамъ одни. Францъ Зан­довъ сидлъ за письменнымъ столомъ, и на его лиц лежало выраженіе, уже долгіе годы не появлявшееся на немъ, а именно отблескъ счастья его прошлыхъ дней; но его чело все же было слегка омрачено, когда онъ обратился къ сидвшему противъ него брату со слдующими словами:

— Такъ ты дйствительно хочешь покинуть меня и увезти отсюда Джесси въ Германію? Я надялся, что теперь, когда дочь Клиффорда длается твоею, ты исполнишь его горячее желаніе и станешь его преемникомъ въ дл. Изъ-за этого теб вовсе нтъ нужды совершенно отказываться отъ своей дятельности журналиста — вдь вся дловая обуза осталась бы, какъ и прежде, на моихъ плечахъ. Печать здсь, въ Америк, боле сильна и вліятельна, чмъ ваша; ты здсь най­дешь боле свободное и значительное поле для своей дятельности, нежели на родин. Подумай объ этомъ!

— Это не требуетъ никакихъ размышленій, — ршительно произнесъ Густавъ. — Весь свой интересъ и всю свою работо­способность я могу посвятить лишь одному длу, быть же купцомъ и журналистомъ... нтъ, это невозможно. Какъ ни велико здсь поприще для духовной дятельности, я все же всмъ своимъ существомъ принадлежу своей родин и только тамъ могу работать, какъ нужно. Что же касается нашего компаньонства, то вдь врядъ ли мы могли бы мирно жить другъ съ другомъ. Я былъ въ силахъ носить въ теченіе нсколькихъ недль маску подчиненности и молчать на все, такъ какъ ради Фриды не хотлъ доводить дло до разрыва между нами. Но теперь, Францъ, я считаю себя обязаннымъ сказать теб откровенно, что вся твоя дловая практика, весь образъ твоей коммерческой дятельности никогда не позволили бы мн ра­ботать совмстно съ тобою. Вдь эта твоя дятельность при­вела тебя къ близкой связи съ Дженкинсомъ, ну, а это уже достаточно говоритъ за себя.

Францъ Зандовъ не вспыхнулъ гнвомъ, какъ непремнно сдлалъ бы раньше при подобномъ заявленіи, но на его лбу появились еще боле глубокія морщины.

— Ты смотришь на вещи и обстоятельства со своей точки зрнія, а я — со своей. Правда, твоя профессiя предоставляетъ теб полную свободу дйствій и взглядовъ, я же нахожусь въ кругу всевозможныхъ взаимно враждебныхъ интересовъ и не все­гда могу выбирать для себя средства. Человкъ рдко бываетъ господиномъ обстоятельствъ. Я хотлъ бы, чтобы не су­ществовало между мною и Дженкинсомъ общаго дла, но такъ какъ это уже произошло, то я не могу избавиться отъ него.

— Ты дйствительно не можешь? Неужели нтъ никакого пути для этого?

— Да, вдь я уже говорилъ теб, что ради этой спекуляціи я рискнулъ сотнями тысячъ и что я могу потерять ихъ, если дло не удастся или если я одинъ отступлюсь отъ него.

— Такъ ты все же даже съ рискомъ подобныхъ потерь дол­женъ былъ бы отказаться.

Францъ Зандовъ взглянулъ на брата, словно не довряя сво­имъ ушамъ, и воскликнулъ:

— Съ рискомъ подобныхъ потерь? Ты говоришь это серьезно? Да представляешь ли ты себ, что значатъ подобныя суммы? Я сдлалъ все, что могъ, попытался добромъ разойтись съ Дженкинсомъ — увы! — это лишь повредило мн: Дженкинсъ уперся на своемъ. Въ послднемъ письм онъ съ нескрываемымъ недовріемъ спросилъ меня, дйствительно ли я такъ нуждаюсь въ своихъ капиталахъ, разъ такъ настойчиво, во что бы то ни стало, требую ихъ обратно? Онъ, кажется, думаетъ, что я понесъ потери, быть можетъ, сомнвается въ моей кредитоспособ­ности, а это самое опасное, что только можетъ выпасть на долю коммерсанта. Чтобы исправить свою неосторожность, я обязанъ со всей энергіей приняться за то дло.

— Вчера я привелъ къ теб твое дитя, — серьезно произ­несъ Густавъ, — и, думаю, ты отъ этого выигралъ много больше, чмъ можешь потерять тутъ. Я надялся, что ради Фриды ты отстранишься отъ этой спекуляціи, которая препятствуетъ теб прямо глядть въ глаза своей дочери.

Францъ Зандовъ рзко отвернулся, но его голосъ прозвучалъ прежней суровостью, когда онъ отвтилъ:

— Вотъ именно изъ-за Фриды! Неужели я долженъ сдлать бднымъ своего только что найденнаго ребенка? Неужели я смю лишить свою дочь половины состоянія?

— Ей будетъ достаточно и другой половины, и я не думаю, что все цлое принесетъ ей благо, если сохранится для нея такой цной.

— Молчи, въ этомъ ты ничего не понимаешь! Отступить отъ этого дла, соглашаясь на любой рискъ, невозможно, а потому объ этомъ и говорить нечего. Само собой разумется, я осво­бождаю тебя отъ твоего общанія, такъ какъ, насколько те­перь знаю тебя, ты никогда не напишешь желаемыхъ мн статей.

— Первая уже готова, — холодно возразилъ Густавъ. — Правда, она будетъ и послдней — для моей цли достаточно и одной. Я какъ разъ хотлъ сегодня утромъ предложить ее твоему вниманію. Вотъ она! — и онъ, вынувъ изъ кармана нсколько исписанныхъ листковъ, подалъ ихъ брату.

Тотъ медленно взялъ ихъ, вопросительно глядя на Густава.

— Прочти! — просто сказалъ послдній.

Францъ принялся читать сперва медленно, а затмъ все поспшне. Онъ дрожащей рукой переворачивалъ страницы и бы­стро прочитывалъ ихъ. При этомъ его лицо густо покраснло и наконецъ, оборвавъ чтеніе на средин, онъ бросилъ рукопись на столъ и почти крикнулъ:

— Да ты въ своемъ ум? Это ты написалъ, это ты хочешь напечатать? Да вдь то, что ты открываешь людямъ, прямо-таки ужасно!..

Густавъ выпрямился и, подойдя вплотную къ брату, отвтилъ:

— „Ужасно“? Да, это именно — настоящее слово. И самый ужасъ заключается въ томъ, что все это — правда. Я самъ былъ въ тхъ мстахъ и беру на себя отвтственность за каждое написанное мною слово. Отступись отъ этого дла, Францъ, пока еще не поздно! Эта статья, появившись въ „Кельнской Газет“ и будучи перепечатана во всхъ германскихъ органахъ печати, не останется безъ своего дйствія. На нее обратятъ внаманіе консульства, министерства. Дженкинсу не дадутъ про­должать свою, съ позволенія сказать, дятельность или по крайней мр позаботятся о томъ, чтобы никто не предупреж­денный не попалъ въ его лапы.