Чтение онлайн

— Я не принимаю никакихъ сообщенiй, предназначенныхъ для моего брата. Передайте ему завтра свои извстія въ контор. — И вдругъ, внезапно перейдя съ англійскаго языка, на которомъ онъ говорилъ съ американцемь, на нмецкій, онъ раз­разился рзкимъ ругательствомъ: — ахъ, чтобы чертъ побралъ этихъ Дженкинса и Компанiю и всхъ ихъ агентовъ и отправилъ всю банду на ихъ проклятыя земли на Запад, чтобы ихъ „человколюбивыя“ спекуляціи пали на ихъ же собственныя головы!

Сказавъ это, Густавъ быстро вышелъ черезъ другую дверь.

Агентъ остался въ полномъ изумленіи и въ замшательств поглядлъ ему вслдъ. Правда, онъ не понялъ части рчи, произнесенной по-нмецки, но все же ему было достаточно ясно, что слова „знаменитаго нмецкаго журалиста“ содержали извстную грубость. Къ своему огорченію онъ долженъ былъ признать, что для него не осталось никакой надежды еще сегодня сдлать желаемое сообщенiе. Старшаго мистера Зандова нельзя было видть, а младшій... Маленькій господинчикъ покачалъ головой и, направляясь къ выходу, произнесъ:

— Эти нмецкіе журналисты — удивительные люди!.. Они такъ нервны, такъ раздражительны!.. Если говоришь имъ комплименты, они отвчаютъ грубостью. Нтъ, наши представители печати куда вжливе, когда говоришь имъ объ ихъ большой извст­ности!

Между тмъ Джесси дйствительно заперлась въ своей комнат и тамъ залилась слезами. Никогда въ своей жизни она не была въ такомъ отчаяніи, никогда не чувствовала себя та­кой несчастной, какъ въ эти часы. Только теперь поняла она, какъ полюбила человка, котораго во что бы то ни стало хо­тла оттолкнуть.

Она уже давно, когда Густавъ еще былъ въ Германіи, втайн интересовалась имъ. Правда, лично его она не знала, но его статьи соткали невидимую нить между нею и братомъ ея опекуна. Съ какимъ усердіемь читала она всегда его статьи, съ какимъ восторгомъ слдила эа полетомъ его идеализма!.. Она чувствовала, что вполн раздляетъ вс его мысли и чув­ства, и постепенно Густавъ сталъ для нея своего рода идеаломъ. И вотъ теперь этотъ идеалистъ явился предъ нею, чтобы, отказавшись отъ всего своего прошлаго, отдаться денежнымъ спекуляцiямъ своего брата. Онъ трусливо скрылъ отъ брата свою сердечную привязанность, сталъ громоздить интригу на интригу, лишь бы не потерять общаннаго ему состоянія, а ко­гда это состояніе было поставлено на карту, подверглось риску, тогда онъ отрекся отъ своей невсты и предпочелъ богатую наслдницу. Единственными побудительными причинами всего образа его дйствій были самый жалкій эгоизмъ, самый низменный расчетъ. Джесси возненавидла и презирала Густава всми силами своей души, но ея сердце разрывалось отъ того, что она должна была длать это, что она была принуждена презирать именно этого человка.

Джесси кинулась на диванъ и рыдая зарылась лицомъ въ подушки. Внезапно кто-то назвалъ ее по имени и, съ испугомъ приподнявшись, она увидла, что въ ея комнат стоитъ Густавъ Зандовъ. Она вскочила съ дивана и воскликнула:

— Мистеръ Зандовъ, вы пришли сюда? Вдь я же...

— Да, вы заперли предо мною дверь салона, — перебилъ ее Густавъ, — и приказали горничной никого не впускать сюда, но я все же не остановился предъ всмъ этимъ и, не взирая на запоры и горничную, проникъ къ вамъ. Я долженъ переговорить съ вами... это необходимо для насъ обоихъ.

— Но я не желаю слушать васъ! — воскликнула Джесси, тщетно стараясь вернуть себ самообладаніе.

— А я желаю быть выслушаннымъ, — возразилъ Густавъ. — Сперва у меня было намреніе послать къ вамъ Фриду въ качеств парламентера, но мн это показалось слишкомъ долгимъ. Она все еще у своего отца.

— У кого?

— У своего отца — моего брата.

Джесси стояла, словно окаменвъ. Это открытіе явилось столь внезапно, что въ первый моментъ она не могла понять его. Только когда Густавъ спросилъ: „Такъ позволите ли вы мн теперь оправдаться?“ — у нея въ душ вспыхнули надежда и счастье. Она дозволила Густаву взять ея руку, посл чего онъ, подведя ее къ дивану, усадивъ ее и самъ свъ возл нея, эаговорилъ:

— Я долженъ покаяться предъ вами, миссъ Клиффордъ, а для того, чтобы все объяснить вамъ, мн необходимо коснуться далекаго прошлаго моего брата. Позже я объясню все подробне, теперь же вы должны узнать лишь то, что можетъ оправ­дать меня.

Густавъ все еще держалъ въ своихъ рукахъ руку молодой двушки, и Джесси вовсе не протестовала противъ этого. Она начала теперь врить въ возможность оправданія.

— Мой братъ перенесъ тяжелыя огорченія въ своей семей­ной жизни, — продолжалъ Густавъ. — Его бракъ, который, какъ казалось, сулилъ полное счастье, закончился ужаснымъ открытіемъ. Онъ увидлъ, что его обманули его жена и ближайшій другъ, и событія этой катастрофы были таковы, что вмст съ гибелью его семьи рухнуло и его вншнее положенiе въ жизни. Онъ не пожелалъ, да и не могъ, дале оставаться на родин и отправился въ Америку. Здсь его приняли ваши родители. Но онъ оставилъ въ Германiи дочь, свое единственное дитя, тогда еще очень-очень маленькое. Въ своемъ гнв и огорченіи противъ всего онъ не желалъ признавать и сво­его ребенка; его дочь осталась у своей матери, которая, получивъ разводъ съ моимъ братомъ, вступила въ бракъ со своимъ возлюбленнымъ.

Густавъ на мгновеніе замолкъ. Все время, пока онъ говорилъ, Джесси слушала его напряженно, затаивъ дыханіе. Затмъ на ея блдномъ и мокромъ отъ слезъ лиц постепенно сталъ появляться румянецъ, который разгорался все боле, по мр того какъ Густавъ снова принялся за свой разсказъ.

— Тогда я находился еще въ университет, — произнесъ онъ, — и не имлъ возможности вступиться за Фриду; вс мои обращенія къ брату по поводу ея оставались безрезультатны, но я не покидалъ своей маленькой племянницы. Глубоко пе­чальна была жизнь бдняжки въ семь, гд она для всхъ являлась помхой. Отчимъ выносилъ ее лишь съ крайнимъ недовольствомъ, мать относилась къ ней съ полнйшимъ равнодушіемъ, почти съ отвращеніемъ; своимъ подростающимъ своднымъ братъямъ и сестрамъ она была совершенно чужда и съ каждымъ годомъ все сильне и сильне чувствовала свое одиночество. Какъ только въ моемъ распоряженіи очутились достаточныя собственнныя средства, я заявилъ о своихъ правахъ надъ нею, какъ дядя; ихъ влолн охотно признали за мною, и я вырвалъ племянницу изъ тхъ ужасныхъ условій ея жизни. Я помстилъ ее въ закрытое учебное заведеніе, и тамъ она оставалась до смерти своей матери. Эта смерть разорвала ту цпь, которая возбуждала въ моемъ брат его огорченіе, и то­гда я ршилъ во что бы то ни стало завоевать его дочери ея права.

— И ради этого вы пріхали сюда, въ Америку? — робко спросила Джесси.

— Да, только ради этого. Я уже раньше длалъ письменно кое какія попытки, но братъ Францъ отвчалъ мн лишь самымъ суровымъ отказомъ. Онъ грозилъ мн прервать всякую переписку со мною, если я хоть разъ еще коснусь этой темы. Тогда я возложилъ всю надежду на личное вмшательство Фриды. Однако выполненіе этого плана казалось почти невоз­можнымъ. Вдь не могъ же я отпустить молодую двушку одну въ далекій путь за океанъ, а если бы она пріхала со мною, то у моего брата могли бы тотчасъ возникнуть подозрнія. Въ это время вслдствіе кончины вашего отца у Франца явилась мысль о привлеченіи къ длу новаго компаньона, и для этого онъ избралъ меня. При другихъ обстоятельствахъ я конечно энергично отклонилъ бы предложеніе ради матеріальныхъ интересовъ бросить отечество, свою профессію, самостоятельность, словомъ все то, что составляло содержаніе всей моей жизни. Однако теперь я увидлъ въ этомъ предуказаніе небеснаго Промысла. Я сдлалъ видъ, что соглашаюсь на предложеніе брата, и похалъ съ Фридой въ Америку. До поры до времени она осталась въ Нью-Іорк, я же нащупывалъ здсь почву, а потомъ подъ чужимъ именемъ ввелъ ее въ отцовскій домъ. Все дальнйшее вы сами знаете. При открытiи истины пришлось выдержать еще послднюю тяжелую борьбу. Разыгралась сцена, грозившая все уничтожить, но въ конц концовъ въ моемъ брат проснулось родительское чувство, и теперь онъ соеди­нился со своимъ ребенкомъ.

Джесси съ опущенными глазами и горящими щеками слдила за этимъ разсказомъ, вырывавшимъ одинъ за другимъ вс шипы, ране коловшіе ея душу. Ей казалось, что она сама испытываетъ освобожденіе отъ тяжелаго гнета, какъ только спала мрачная завса, столь долго прикрывавшая „эгоиста“.

— Да, миссъ Клиффордъ, о наcлдств теперь и говорить нечего, — посл небольшой паузы, съ нкоторой злобой произ­несъ Густавъ. — Правда, оно было предложено мн и къ достиженію его я приложилъ немало труда, но не для себя, а для настоящей, имющей на него право, наслдницы. Къ сожалнію я также принужденъ отказаться отъ чести стать компаньономъ торговаго дома Клиффордъ. Вся редакція „Кельнской Газеты“ обязала меня торжественной клятвой вернуться къ нимъ, какъ только окончится мой отпускъ, да и, откровенно говоря, мн вовсе не было бы по душ на долгое время заняться „цифрописаніемъ“. Я снова возьмусь за свое старое знамя, котораго я вовсе не покинулъ такъ позорно, какъ вы упрекаете пеня. Ну-съ, такъ какъ же: вы все еще считаете мою работу за конторскимъ столомъ заслуживающей такого презрнія, какъ говорили мн до сихъ поръ?

Джесси взглянула на него смущенно, пристыженно, по все-таки съ чувствомъ безконечнаго счастья.

— Я была несправедлива къ вамъ, мистеръ Зандовъ, — про­молвила она. — Правда, вы сами виноваты въ этомъ, но... я прошу у васъ прощенія.

Она не могла протянуть Густаву руку, такъ какъ онъ, разъ завладвъ ею, вообще не выпускалъ ея изъ своихъ рукъ; но теперь онъ наклонился къ этой рук и поцловалъ ее. Джесси на этотъ разъ спокойно допустила это.

— Я уже долгіе-долгіе дни съ радостью ожидалъ сегодняшняго объясненія, — сказалъ онъ улыбаясь. — Неужели вы ду­маете, что я хотя бы одинъ часъ вынесъ повелительное обращеніе со мною брата и ваше презрніе, если бы не былъ увренъ въ томъ, что въ конц концовъ услышу отъ васъ просьбу о прощеніи?