Чтение онлайн

Посл «un chez soi», а затмъ посл костюмовъ и туалетовъ, появилось третье — брилліанты. Не прошло трехъ, четырехъ мсяцевъ, какъ у Діаны было все, что можетъ имть поднимающаяся на бульварномъ небосклон звзда.

Весной, при начал скачекъ въ Лоншан, съ Діаной случилось нчто необыкновенное, нчто имющее огромное значеніе въ жизни, нчто въ род производства въ генералы какого-нибудь юнаго полковника. Имя «Diane d'Albret» появилось въ числ не боле десятка другихъ именъ крупнйшихъ звздъ.

На страницахъ «Figaro» было сказано мало, но было обронено одно слово, одно названіе, одинъ эпитетъ, — одно слово, говорящее больше, чмъ сто строкъ. Царь французской дисциплинированной прессы заявилъ, что на скачкахъ были замчены слдующія demi-mondaines… И въ числ десятка именъ было имя d'Albret. Быть названной не актрисой и не diseuse, а громкимъ титуломъ: demi-mondaine — было само по себ крайне важно, а быть вдобавокъ названной такъ на страницахъ властнаго «Фигаро» было просто патентомъ на всю жизнь, дипломомъ, дающимъ возможность составить себ блестящее общественное положеніе и крупное состояніе.

Разумется, все это случилось, благодаря тому, что русскій князь продалъ одно изъ своихъ маленькихъ имній. Онъ не хотлъ длать долговъ въ Париж, хотлъ веселиться на чистыя деньги, а поэтому и явилась связь между продажей по дешевой цн черниговскаго имнія и появленіемъ костюмовъ и брилліантовъ, включившихъ Діану въ число demi-mondaines. Самое же словечко на страницахъ «Фигаро» обошлось въ дв тысячи франковъ. Однако, среди лта, когда минуло полгода, какъ добродушный хохолъ всюду ежедневно вертлся и путался, въ полномъ смысл слова, съ двицей Маріей Крюшонне, онъ началъ уставать, наконецъ выбился изъ силъ и спасся бгствомъ въ Россію.

Но Марія была уже — lanc'ee!.. Была — Діаной!

…«L'affaire», которую надо было «vider», предполагавшаяся между Загурскимъ и Френчемъ, всмъ извстная, отлагавшаяся, затянувшаяся — всмъ казалась страннымъ, необъяснимымъ явленіемъ, но «le dessous des cartes» не находилъ, никто.

— Cherchez la femme! — сказалъ кто-то, — но вс смялись этому. Въ данномъ случа женщины не было, или было дв, у каждаго — своя.

Кром того, всмъ непосвященнымъ въ тайну между тремя женщинами о предположенномъ и несостоявшемся бгств Эми изъ дому, чтобы внчаться, — казалось просто неприличнымъ, что поединокъ былъ отложенъ. Когда же Френчу уже не было мотива оттягивать дло, Загурскій пожелалъ отсрочку.

— Tout `ea est louche! — восклицали многіе.

Наконецъ, былъ секретъ, или тайна, еще для трехъ лицъ: Френча, баронессы и графини… Они не знали, что вдругъ остановило Эми, наканун вечеромъ твердо ршившуюся бжать въ Англію и внчаться… Разумется, о Рудокопов никто изъ нихъ не могъ подумать, а самъ Адріанъ Николаевичъ былъ не изъ тхъ людей, чтобы обмолвиться или выдать себя чмъ-нибудь.

Онъ даже Дубовскому не сказалъ ни слова о своемъ вмшательств и успх. Только горничной Эми онъ снова общалъ сто франковъ за то, чтобы слдить за барышней, и если чуть что окажется сомнительное, тотчасъ же увдомлять его. Онъ хорошо зналъ Эми и любилъ ее именно за правдивость и честность натуры, но въ данномъ случа, въ дл любви, онъ не доврялъ ей вполн.

— Говорятъ, въ любви, — разсуждалъ онъ, — самые умные люди длаютъ глупости, самые честные — подлости, самые добрые — жестокости. Оттого-то вотъ и хорошо, что ты, Адріанъ, на эту водобоязнь неспособенъ. Та женщина, которая тебя цапнетъ, еще не родилась, да и не родится по всей вроятности.

Эми теперь сама была рада, что Рудокоповъ остановилъ ее въ роковую минуту.

«Это еще всегда успется»! — повторяла она. — Лишь бы дуэль разстроилась, или благополучно кончилась.

Вмст съ тмъ, Эми была печальна. Она подозрвала, что Френчъ избгаетъ встрчаться съ нею. Если онъ не бывалъ у нихъ въ дом, такъ какъ Дубовскій не приказалъ его принимать, и если онъ не являлся у общихъ знакомыхъ изъ нежеланія встртить Загурскаго, то онъ могъ все-таки что-либо устроить, чтобы видться. Но онъ даже на депеши ихъ семафора при помощи платковъ больше не отвчалъ ей.

И дйствительно, Эми была права. Френчъ умышленно избгалъ видться съ того дня, когда она должна была бжать съ нимъ и вдругъ не ршилась.

Это было со стороны англичанина, конечно, не капризъ, даже не месть, а простой разсчетъ.

«Если она меня любитъ серьезно, — разсудилъ онъ, — то лучше не видаться. Если же не любитъ, то я ничего не теряю. Если любитъ, то, измучившись отъ разлуки и неизвстности, она уступитъ и сдастся».

Между тмъ, Загурскій по невол оттягивалъ дуэль. Онъ не хотлъ драться, не устроивъ предварительно свои дла. Дла графа были простыя — долги, требующіе уплаты. Онъ долженъ былъ въ Париж кругомъ, отъ портного и куафёра до кондитера и газетчика, ежедневно въ полночь приносившаго «Le Soir».

Графиня Нордъ-Остъ уже догадывалась, что графъ будетъ у нея просить денегъ, и приняла свои мры, а кром того обратилась съ просьбой и къ другу баронессы.

Дйствительно, дня черезъ два посл несостоявшагося побга Эми, Загурскій пріхалъ къ графин вечеромъ сумрачный и, помолчавъ съ полчаса за чашкой чая, наконецъ выговорилъ досадливо:

— Имю дло, Кора… до тебя… ты догадываешься?..

— Говорите, — отозвалась она, зная, о чемъ рчь.

— Деньги, Кора. Нужна сумма… Передъ дуэлью люди порядочные платятъ свои жалкіе долги. Крупные уплатятъ родственники, наслднику, если… Ну, если отправишься въ Елисейскія-Поля. А мелочь, т.-е. всякіе fournisseurs, не имютъ векселей, мною подписанныхъ, и могутъ все потерять. Это была бы подлость.

— Что же вамъ нужно?

— Тысячъ… Право не знаю… Ну, тридцать… даже пять, семь. Лучше круглыя сорокъ…

Наступило молчаніе.

— On dirait du veau! — разсмялся Загурскій, глядя въ лицо графини.

— Я думаю, соображаю… — досадливо отозвалась Кора на дерзость. — Вдь я не Ротшильдъ… Наконецъ, прежде подобное было легче, а теперь, посл всего, что вы у меня… все, что я передала вамъ въ разное время — меня поставило въ положеніе совсмъ иное… Я начинаю нуждаться въ деньгахъ. Я сама заняла мсяцъ назадъ двадцать-тысячъ и еще ихъ не отдала.

— Tiens?! — удивился Загурскій.

— Вы удивляетесь… Но, cher ami, вспомните, сколько вы у меня за послдній годъ взяли и не…

— Не отдалъ… Да. Ну, вотъ, убьетъ меня мистеръ Френчъ, мои наслдники вамъ заплатятъ по вашему заявленію, на честное слово.

— Полноте шутить… cher ami… Я говорю серьезно… Я не знаю, какъ бытъ. Достаньте эти деньги сами, а я выдамъ документъ.

— Полноте шутить, cher amie, — отвтилъ графъ, поддлываясь подъ ея голосъ. — Мн теперь въ Париж можно достать денегъ только при одномъ условіи — сдлаться кладоискателемъ или грабителемъ. Voyons, ma bonne! Вамъ это такъ кажется… Вы, женщины, ничего въ этомъ не смыслите. Телеграфируйте въ Россію вашему повренному, и онъ вышлетъ… по телеграфу тоже.

Графиня Кора молчала и начала снятой съ руки перчаткой хлестать себ по пальцамъ.

— Ты ныньче кажется не въ дух? — замтилъ Загурскій, переходя на русскій языкъ и на «ты», что бывало всегда.

— Конечно, я встревожена.

— Почему?

— Почему? Милый вопросъ!.. Во-первыхъ, эта глупая дуэль…

— Ба!..

— Она можетъ окончиться дурно.

— Ну, и прідешь на похороны по обрядамъ англиканской церкви.

— Онъ стрляетъ отлично.

— Кто это сказалъ?

— Многіе говорятъ.

Наступило молчаніе. Загурскій началъ насвистывать «Toreador» изъ «Карменъ», и затмъ вдругъ выговорилъ снова пофранцузски:

— Все это вздоръ. Des blagues! А вотъ что серьезно. Нужно пятьдесятъ-тысячъ, или я долженъ повситься.

— Вы сейчасъ сказали: тридцать-пять, сорокъ?

— А для васъ это не все равно?

— Нтъ. Потому что я додумалась, гд взять двадцать, а пятнадцать, двнадцать достанетъ намъ баронесса.

— Не у друга ли своего? Ха-ха-ха! — громко разсмялся Загурскій.- Vous ^etes unique, ma bonne. Да баронъ Герцлихъ, при всхъ его милліонахъ, тысячи франковъ не дастъ, если не будетъ знать — куда, кому, зачмъ, за что… Наконецъ, баронесса. Вертгеймъ сама понимаетъ…