Чтение онлайн

Когда Дубовскій кончилъ свое нытье, высморкался и отчасти успокоился, Рудокоповъ счелъ возможнымъ начать объясненіе.

— Я явился въ Парижъ, Владиміръ Ивановичъ, — началъ онъ, — исключительно за тмъ, чтобы повидать васъ и объясниться по порученію Любови Борисовны. Князь выдетъ тотчасъ въ Россію, а я вернусь обратно въ Баньеръ, чтобы передать ей все, что узнаю отъ васъ. Она желаетъ знать, какъ все это произошло и въ какомъ именно положеніи находятся дла.

— Конечно! конечно! Я это отлично понимаю! Она никогда не вмшивалась. Увы, кабы она вмшивалась въ мое управленіе, можетъ быть этой бды и не случилось бы.

„Мое почтеніе! — подумалъ Рудокоповъ. — И она виновата“.

— Дло простое. Я, какъ сказывается, зарвался! Я испугался тому назадъ мсяца три-четыре, — все висло на волоск, и я ршился сдлать этакій оборотъ, всегда удающійся. Этакій, знаете, volte-face. — Дубовскій взмахнулъ рукой, описывая кругъ. — Ну, и…

— Все ухнуло? — выговорилъ Рудокоповъ мрачно.

— Да, все пропало…

— Какъ это всегда и бываетъ! — выговорилъ снова Рудокоповъ тмъ же голосомъ.

— Нтъ, нтъ! — вскрикнулъ и оживился Дубовскій:- это особенное несчастіе! Еслибы не эта рчь императора Вильгельма, которая тутъ смутила всхъ, ничего бы не было. И подумать, Боже мой, что нсколько словъ, сказанныхъ монархомъ, могутъ разорить сотни семействъ! Это преступно… Это грхъ. Я бы это, на мст… на мст… Я бы запретилъ!

— Такого мста нтъ, Владиміръ Ивановичъ. Это мсто занимаетъ Господь Богъ. Онъ одинъ можетъ имп. Вильгельму запретить выражать свои мысли. Но, право, германскій или какой другой монархъ тутъ не при чемъ. Не это, такъ что-нибудь другое приключилось бы. Какая-нибудь бомба, брошенная въ Париж въ палат, или просто газетная утка. Скажите-ка лучше, когда вы позволите мн быть у васъ, чтобы узнать вс подробности положенія дла. Я бы просилъ васъ ускорить это, чтобы скорй, если не успокоить, то хотя привезти какой ни на есть отвтъ Любовь Борисовн. Я бы желалъ выхать хоть посл завтра.

— Я ничего не могу вамъ сказать. Я, по правд, самъ въ туман! Обратитесь къ барону Герцлиху, онъ вамъ все изложитъ и объяснитъ. Я даже хорошенько, не знаю, на какихъ бумагахъ произошелъ самый главный ударъ. Но вдь это безразлично — т или другія.

— Въ такомъ случа, вы позволите мн повидать барона отъ вашего имени и отъ имени Любови Борисовны?

— Конечно!

Рудокоповъ поднялся и раскланялся.

— Куда же вы? — спросилъ Дубовскій.

— Прямо къ барону Герцлиху!

— Но обдаемъ мы вмст? — воскликнулъ Соколинскій. — И весь вечеръ проведемъ вмст?

Рудокоповъ хотлъ что-то отвчать, но князь схватилъ его за об руки и воскликнулъ:

— Нтъ, нтъ, Адріанъ Николаевичъ, мы съ вами въ дорог подружились. Я прежде васъ, по правд сказать, недолюбливалъ. Вы всегда смотрли какимъ-то букой, съ вами страшно было заговорить. А теперь я васъ узналъ ближе и полюбилъ. Мы весь день проведемъ вмст, и если завтра вы не выдете обратно, то и завтрашній день проведемъ вмст.

Все это было сказано съ такимъ неподдльнымъ добродушіемъ и чувствомъ, что Рудокоповъ по невол смягчился, пожалъ руку князю и отвчалъ:

— Хорошо!

Разумется, у барона Герцлиха Рудокоповъ ничего въ этотъ день не добился; онъ даже видлъ барона на нсколько мгновеній. Его рвали на части всякаго рода личности. Оказалось, что на парижской бирж произошла наканун паника, и многія крпкія головы закружились… Не только мелкота, но и многіе тузы биржевые струхнули.

Были, однако, люди, которые торжествовали. Въ числ этихъ былъ и баронъ. Онъ наканун произвелъ ловкій биржевой манёвръ. Умнье ли помогло, или чутье, или нчто особенное, — какой-нибудь фортель, въ которомъ не признаются, — но дло въ томъ, что, при общей сумятиц отъ паденія бумагъ и проигрышей, у барона Герцлиха въ кассу перевалило лишнихъ тысячъ триста франковъ и ожидалось чуть не столько же.

Герцлихъ, принявши Рудокопова, быстро и спша объяснилъ ему, что собственно дло Дубовскаго ясное и подробности совершенно не любопытны: игралъ и проигрался!

— Если бы онъ не проигрался недлю назадъ, то все равно проигрался бы сегодня, такъ какъ на бирж полная паника.

— Онъ велъ свои дла съ вами? — сурово спросилъ Рудокоповъ.

— Не со мной, а чрезъ мою контору. Онъ не былъ моимъ компаньономъ, — у меня и нтъ компаньоновъ.

— Виноватъ, вы давали совты и собственно вели дла?

— Онъ велъ дла свои самостоятельно. Иногда, правда, онъ дйствовалъ по моимъ совтамъ.

— Жаль, — произнесъ Рудокоповъ рзко, — что т, которымъ вы помогаете, не раздляютъ счастія и удачи, которыми вы извстны въ финансовомъ мір. Говорятъ, у васъ счастливая рука, но только для самого себя.

Герцлихъ слегка насупился, присмотрлся пристальне къ лицу доктора, потомъ вдругъ улыбнулся и заговорилъ тихо и мягко:

— Трудно, г: Рудокоповъ, зачислять людей въ свою собственную удачу, какъ въ какую-нибудь компанію или въ товарищество. И я теряю часто деньги, но я не ставлю послдній грошъ ребромъ и не играю азартно, подобно г. Дубовскому. Послдній разъ, зимою, я всячески убждалъ его не пугаться, обождать, помочь горю терпніемъ, — онъ меня не послушался и потерялъ много. Долженъ сказать, что съ г. Дубовскимъ бывали и курьёзы: случалось не разъ — онъ продавалъ, положимъ сегодня, упавшія бумаги за безцнокъ, а завтра он доходили до максимальной цнности; и наоборотъ, случалось, что когда онъ покупалъ что-либо, вскор же все купленное лежало par terre. Я очень теперь сожалю, что входилъ въ его дла и иногда совтовалъ, не настаивая. Теперь меня могутъ его друзья обвинить въ томъ, что онъ разорился благодаря мн. Подобное обвиненіе въ Париж, г. докторъ, court les rues. Нтъ ни одного разорившагося человка, который бы не обвинялъ другого или другихъ, а не свое собственное неумніе или свою незадачу.

И Рудокоповъ, переданный тотчасъ же съ рукъ на руки Герцлихомъ какому-то красивому молодому человку, въ род секретаря, Рудокоповъ отправился въ управленіе конторы барона. Здсь оказалась цлая канцелярія, или нчто въ род нотаріальной конторы. Рудокопову назначили явиться, на другой день около полудня, чтобы показать ему книги и разъяснить боле или мене, какимъ образомъ за послднюю зиму Дубовчагій въ своихъ длахъ спускался какъ бы по лстниц со ступеньки на ступеньку, покуда не спустился совсмъ и не провалился въ преисподнюю.

Докторъ вернулся въ Grand H^otel хмурый и раздраженный. Онъ заявилъ Соколинскому свое искреннее убжденіе, что глупаго Дубовскаго обдлалъ ловкій и хитрый Герцлихъ. Баронъ представлялся ему чмъ-то въ род паука, который, разставляя сти и завлекая постоянно всякаго рода мухъ, мушекъ и мошкару, питается ими. «Съ міра по рублю, а себ — милліонъ»! — ршилъ докторъ.

На другой день онъ, однако, захалъ къ одному изъ своихъ хорошихъ знакомыхъ — французу, витавшему тоже въ финансовомъ мір.

Разспросивъ его, онъ узналъ, что у барона Герцлиха репутація безукоризненная, а что если случилась какая бда съ Дубовскимъ, то это только для него одного, Рудокопова, кажетъ удивительнымъ. Подобное происходитъ всякій день. Что касается до барона, то онъ извстенъ на весь Парижъ, какъ un parfait lionn^ete homme.

— Даже, — прибавилъ французъ, — если вы кому скажете въ Париж, что подозрваете Герцлиха въ чемъ-либо дурномъ, нечестномъ, то надъ вами будутъ смяться. Его даже Панама не запачкала. C'est beaucoup dire!

Въ назначенное время Рудокоповъ опять отправился въ управленіе и тамъ ему дали подробныя свднія о Дубовскомъ, какъ онъ велъ свои дла, и не подали никакихъ надеждъ.

Рудокоповъ, однако, ничего не понялъ въ книгахъ и остался при прежнемъ голомъ факт: «разореніе Любочки». Изъ управленія банка онъ, однако, снова направился въ Герцлиху.