Чтение онлайн

— Но будетъ ли она счастлива, выйдя въ шестнадцать лтъ замужъ за слишкомъ пятидесяти-лтняго человка? Ты объ этомъ не подумала?

— Quant `a `ea, — воскликнула баронесса, — Кисъ-Кисъ такая странная, такой философъ, что я за нее не боюсь. Это моя судьба повторяется. А, право, мой Фуртъ фонъ-Вертгеймъ былъ во сто разъ дурне герцога да вдобавокъ былъ не грандомъ испанскимъ, а почти аптекаремъ. Да вмсто замковъ около Севильи и Гренады у него былъ какой-то кривой домъ на Васильевскомъ Острову.

И баронесса начала весело смяться, но не искренно.

— Съ такой точки зрнія… — началъ-было Герцлихъ, но смолкъ…

Лакей доложилъ, что завтракъ поданъ, и они перешли въ столовую. Баронъ съ видимымъ аппетитомъ принялся за омлетку.

— Но какъ же быть однако? — заговорилъ онъ черезъ нсколько минутъ. — Положимъ, что этотъ сорви-голова Загурскій, взявшись за дло, молодцомъ все устроитъ. Но какъ быть съ этимъ скандаломъ въ гостинниц? Вдь здсь вс останутся убждены, что графиня Нордъ-Остъ теб мстила за графа. Вдь нельзя же, чтобы себя очистить, разсказать всю правду про дочь и про герцога.

— Это невозможно! — воскликнула баронесса.

— Что же тогда длать?

— Подумаемъ. Теперь же главное — ршать скорй съ герцогомъ. Загурскій далъ ему срокъ подумать… А затмъ конечно… насиліе. Да что же длать?

— Но какъ онъ здсь очутился?

— Онъ общался еще въ Париж Кисъ-Кисъ непремнно пріхать.

— Я не про герцога спрашиваю, а про графа.

Баронесса вдругъ вспыхнула; почувствовавъ и понявъ, что мужъ замтилъ краску на лиц, она еще боле растерялась.

— Юлія, — заговорилъ баронъ тихо и мягко. — Я понимаю, отчего ты вдругъ смутилась. Какъ теб не стыдно! Какое ребячество! Неужели ты думаешь, что если мн кто скажетъ, что ты меня обманываешь, то я поврю. Вроятно, теб извстно, что эта сумасшедшая женщина написала мн въ Парижъ безсмысленное и злое письмо.

— Кто? — черезъ силу произнесла баронесса.

— Конечно, графиня. Она мн написала длинное письмо, гд говоритъ Богъ знаетъ что… Даже клянется. Всего прелестне, кстати… Она говоритъ, что ты ужъ два-три года какъ влюблена безумно въ Загурскаго, но что онъ только теперь обратилъ на тебя свое милостивое вниманіе, чтобы тащить съ тебя деньги и грабить, какъ ее ограбилъ… И сумасшедшая женщина лжетъ, чтобы добиться цли… Она говоритъ, что изъ своего нумера видла тебя у Загурскаго, и слышала, что вы именно говорили… И якобы тогда только ршилась она мстить… И какъ!.. Драться. Еслибы это была не женщина — я бы ее теперь…

И баронъ сжалъ кулакъ.

Баронесса сидла предъ мужемъ на видъ спокойная. Крайнее внутреннее волненіе сказывалось только въ быстрыхъ и лишнихъ движеніяхъ, въ игр съ носовымъ платкомъ, который она перебирала, то мяла, то складывала, то бросала на столъ и опять брала. Герцлихъ не глядлъ на жену, а спокойно лъ, разглядывая каждый кусочекъ мяса, прежде чмъ положить его въ ротъ.

— Да… Что же я хотлъ сказать?.. Я что-то спрашивалъ у тебя?..

— Ты, кажется, спрашивалъ, какъ Загурскій сюда попалъ. Онъ пари какое-то держалъ. Кажется, на велосипед въхать на Pie du Midi… Ну, вотъ, потомъ създилъ, ушибъ ногу и здсь остался на время. Я была очень рада. Тутъ вдь не съ кмъ слова сказать…

— А все-таки, Юлія… Все-таки… Онъ негодяй.

— Ты строго судишь… Вся молодежь такая теперь. Вдь ты про деньги говоришь, про графиню.

— Ахъ! Да! Вспомнилъ. Ты взяла мсяцъ назадъ у Ферштендлиха пятнадцать тысячъ, потомъ взяла недавно еще десять… Помимо того, что теб высылается… И просила его мн не говорить, а въ разное время ихъ вычесть изъ твоихъ денегъ… Вотъ видишь, я все знаю… Да и какъ ты могла подумать, что Ферштендлихъ отъ меня что-либо скроетъ въ длахъ… Ну, вотъ, кайся… Зачмъ ты брала?.. — улыбнулся баронъ.

Баронесса глянула мужу въ глаза и вымолвила твердо:

— Загурскій просилъ у меня взаймы на время… Какъ у графини, бывало, прежде.

— Гмъ… Нехорошо… Ca devient louche… — улыбнулся баронъ, понявъ шутку.

— Ахъ, Густавъ… Я думала, что если ты узнаешь, то самъ догадаешься. Вдь со мной Эми… у которой долги въ Париж, и которыхъ ея дядя, конечно, не уплатилъ. Я люблю ее. Я не могла этого не сдлать для нея. А ты сейчасъ готовъ былъ поврить, что я Богъ всть зачмъ взяла эти деньги.

— Юлія… Я шутя спросилъ. Я зналъ, что это что-нибудь въ этомъ род. Я не могу тебя подозрвать. Пойми это.

Герцлихъ отодвинулъ отъ себя тарелку, взялъ изъ рукъ жены чашку кофе и, поставивъ ее передъ собой, выговорилъ другимъ голосомъ:

— Я не могу тебя подозрвать. Разъ навсегда пойми это… Я не могу перестать въ тебя врить, какъ не могу перестать врить въ Бога. Съ этимъ я и умру. Еслибы у меня отняли эту вру въ Бога и въ тебя, то отняли бы у меня все… Жизнь, солнце, воздухъ… Еслибы моя Юлія меня обманула, я бы проклялъ міръ. Если подобное можетъ случиться на земл, то на ней не надо жить ни минуты; надо уходить, унося съ собой въ лучшій міръ то, что мы сюда принесли и что здсь оказалось не на своемъ мст. Ты знаешь мои мысли, мои убжденія, мои врованія, мои упованія. Ты знаешь, что для меня Богъ, жизнь и ты, это — одно, единое, недлимое… Потерять что-либо одно изъ трехъ — значитъ потерять и остальное. Если мн докажутъ, что Бога нтъ — я не захочу жить и перестану тебя любить, потому что тогда окажется, что мы твари случайныя, лишнія, безъ души безсмертной. Стало быть, жизнь была матеріальный процессъ, случайное сочетаніе и обмнъ атомовъ. Стало быть, то, что связывало меня съ тобой, эти таинственныя святыя узы — были моей глупой выдумкой. Нтъ Бога и, стало быть, не было души во мн, души въ Юліи моей, не было земного, но святого общенія между нами, не будетъ и встрчи тамъ. Если же у меня судьба грубо, скотски отниметъ мою Юлію и скажетъ: ты ошибался, ты фантазировалъ, она — та же графиня Нордъ-Остъ, она — тварь, потому что она безчестная и порочная женщина, то я скажу: бери! Но возьми и Бога, бытіе котораго я, стало быть, тоже воображаю. Возьми и существованіе, потому что оно не только не цнно мн теперь, оно оскорбительно. Оно оскорбляетъ во мн «что-то», что мн дано было. Кмъ, когда, зачмъ — не знаю. Я это принесъ на землю и лелялъ. Оно заставило меня искать и найти Бога Премудраго и Справедливаго, жизнь полную смысла, цли, полную благъ, временныхъ, но чудныхъ, женщину, которой я отдалъ самое мн дорогое, душу мою, и на которую я молился… Да, Юлія, Богъ, жизнь и ты — это одно… Если ты умрешь прежде меня, я, клянусь, убью себя тотчасъ же… И я скажу Богу… Если Ты справедливъ, Ты долженъ былъ отнять у меня прежде меньшее благо — жизнь, а потомъ уже…

Герцлихъ не договорилъ. Баронесса качнулась, закинула голову, и страшное рыданіе огласило комнату. Баронъ бросился въ ней… хотлъ обнять, что-то сказать, но она отстранила его и вскрикнула:

— Убей меня… Убей…

Баронъ замеръ, потомъ, блдный какъ полотно, отступилъ на шагъ.

— Неправда! Неправда!.. Не можетъ быть. Ты лжешь! — шепталъ онъ посинвшими губами. И вдругъ онъ упалъ на колни около нея и, протягивая руки, закричалъ:

— Говори! Скажи! Юлія!..

Но баронесса, схвативъ голову обими руками, рыдала и билась на спинк кресла…

Герцлихъ поднялся и, пошатываясь, нетвердыми шагами, цпляясь за мебель ногами, стукаясь за двери плечами, прошелъ къ себ и, доставъ изъ дорожнаго мшка револьверъ, поднялъ его въ голов, дуломъ въ виску.

Прошло мгновеніе. Рука опустилась тихо. Она не дрожала и крпко стиснула рукоять…

— И этого нельзя. Сейчасъ! — глухо прошепталъ онъ. — Уйди, но обмани. Унеси правду съ собой.

Баронесса не бросилась за мужемъ. Она лежала безъ чувствъ на полу.

Сильно запоздавшій въ Париж докторъ Рудокоповъ явился въ Баньеръ и прямо отправился на виллу заявить барону Герцлиху, что Соколинскій уже внесъ около двухсотъ тысячъ по длу Эми. Къ его удивленію, онъ узналъ, что баронъ, пріхавшій въ Баньеръ вчера утромъ, въ тотъ же вечеръ выхалъ обратно въ Парижъ, гд его, однако, не ждали. Докторъ нашелъ маленькую русскую колонію въ исключительномъ положеніи: баронессу Герцлихъ — больною въ постели; юную баронессу — крайне смущенною и тоже будто хворающею, а Загурскаго — мрачне ночи; Эми — тихо и покорно грустною… Онъ привезъ ей извстіе, что отъ ея состоянія не осталось даже и крохъ.