Чтение онлайн

– Черной ели кровью, и озер корнями...
– Лаури начертил ножом еще несколько знаков, а потом воткнул тот острием в землю, и воздел руки к верхушкам пришедших в движение елей, - Костью бледной рыбы, и змеи слезами...
– конец заклинания утонул в завываниях ветра. Раскинув руки в стороны, хелиец закружился в жутком подобии танца, и вместе с ним затанцевали ветер... расчертившие небо всполохи... мох под ногами... деревья. Оглушительно запахло разогретой еловой смолой. Воздух потрескивал от напряжения, сама земля дрожала под ногами, а в моей крови слышался оглушительный хор шепотков, и не было никакой возможности заткнуть руками уши, потрясти головой, да хоть о землю ей побиться... что-нибудь, чтобы унять их, что-нибудь, да что угодно, только б замолчали. Ведь шептали они на том же клекочущем языке без слов, на котором не то пел, не то выл Лаури, и хотя я не мог понимать этого языка, но что-то в крови - понимало... И это "что-то" рвалось наружу, рвалось, скреблось и грызлось за грудиной, билось, грозя вот-вот разворотить ребра, - я кусал губы, пытаясь унять его. А Лаури, кружась в своем жутком танце, подходил ближе и ближе ко мне - круг за кругом, и в его облике не осталось уже почти ничего человеческого... полуслепой от боли, от грызни и верещания внутри, я заглянул в глаза ему и там увидел - смерть.

Свою.

– Не бойся, - прошептал мне на ухо Лаури, сделав последний круг вокруг дерева, на котором распял меня, - Ты родишься, - в его руке снова был нож, - только сейчас, сквозь алое марево крови в глазах, я разглядел, что рукоятка того вырезана в виде головы неведомой трехглазой твари, - точно так же, как когда-то в моем сне...

– ...но перед этим, тебе надо еще умереть, - в горло вцепились пальцы, вцепились и сжали, - только не бойся, прошу, не бойся, без страха войди в царство наше и мы выйдем навстречу тебе, а черные ели проснуться...
– я слабо замотал головой, силясь вырваться из хватки существа, что прикинулось Лаури Карьялайненом, - напои нас кровью своей человеческой, и мы напоим тебя своей черной еловою кровью...
– небрежным движением ножа мне перерезали оба запястья, и кровь хлынула на черный мох, тут же вспыхнувший тысячью бледных огней:

– Подари нам глаза свои, и мы научим тебя видеть без глаз...
– когти протянулись к моему лицу; я из последних сил зажмурился, - отдай нам себя без остатка, и мы будем вечно стоять у тебя за спиной!..

Расцвела в груди боль, выпуская наружу поселившееся там чудовище; а следом за ней - наконец-то - пришла долгожданная, милосердная темнота.

...Отступив на шаг, седоволосый человек с черным узором на лице аккуратно вытащил оба сучка, а затем перерезал веревки, давая телу, распятому на еловом стволе, тяжело повалиться на землю:

– Не надо обижаться на меня, - тихо шепнул он, опускаясь рядом на колени, - Все это для тебя, все - для тебя.

Ему не ответили, разумеется. Лежавший на цветущем мху человек был мертв, полностью, окончательно и безнадежно.

Хелиец достал из рукава маленькую темную склянку. Откупорил ее, подцепил пальцем немного черной пахучей смолы и мазнул той по искусанным губам мертвого:

– Время родиться, наше Солнце. Мы ждали так долго, когда ты придешь, - положил ладонь на хлюпнувшую рану, и зажмурился, когда та начала медленно, нехотя срастаться под его пальцами, истекая уже не кровью, но черной еловой смолой.

...Когда на теле не осталось больше ран, и затянулись знаки-резы на груди, он встал. Покопавшись в другом рукаве, извлек оттуда... стандартный спасательный маячок. Активировав его, бросил тут же на землю, - и, развернувшись, побрел прочь с поляны, очень скоро затерявшись среди черных елей.

Там, где прошел человек, на земле не осталось следов.

...Серость, липкая, волглая серость; блекло-серый туман в голове, пепельно-серые беспросветные сны, темно-серые лица хлопочущих надо мной медиков, тускло-серые стены вокруг. Иногда - резким проблеском - алый, пронзительно, ослепительно алый, желудок сводит голодная судорога, и тут же кто-то всаживает в вену очередную порцию той наркотической пакости, что крадет сны и делает мысли тягучими, как застывшая патока. Кажется, первые дни после пробуждения я хватал чьи-то руки; кажется, я шептал - или кричал?
– что не болен, что в своем уме, что не нужно меня усыплять, но, конечно, не слушали. Ладно хоть кровь наконец отобрали, забрав на анализ. Я голос до хрипа сорвал, пытаясь объяснить им, этим серым человечкам, что их трекляный мутаген - вот он здесь, в моих жилах, возьмите его наконец и прекратите чертово безумие, что творится на Хель... не слушали. Качали головами, сочувственно улыбались, мягко, но решительно отцепляли мои руки от рукавов и прилаживали к вене иглу очередной капельницы с мерзостной серостью. И я опять проваливался в сон, тошнотный, мутный сон, - а просыпаясь, снова видел невыразительно-серые лица вокруг.

...Не знаю, что за хрень со мной творилась, что меня приходилось держать на настолько убийственной химии. Помню, пару раз я вроде бы слишком сильно сжимал пальцы на чьей-то руке, и под пальцами что-то хрустело и мялось, но - это, конечно, был сон.

...Капельницы, капельницы, тугие ремни на груди и запястьях, серость и красные проблески в ней; сны, в которых я вновь и вновь возвращался на заросшую мхом поляну в черном еловом лесу, и Лаури шептал мне: "ты родишься".

...В очередной раз провалившись в сон, я опять обнаружил себя на поляне. Светало. На руках заживали следы от сучков - осталось два едва заметных шрамов, и точно такой же шрам виднелся на груди, там, где была разорвана рубаха.

Рядом со мной сидел, привалившись спиной к стволу, Лаури и безучастно глядел на рассвет. Исчез с лица узор, на руках не было больше когтей, а из глаз ушла черная жуть, - он снова выглядел, как человек.

Очень уставший, ночь не спавший человек:

– Наверно, злишься теперь на меня?
– на меня Лаури не смотрел, а смотрел на еловую шишку, что вертел в пальцах - не обращая внимания, что все их измазал смолой.

– За что?
– я удивился. В этом странном сне я в самом деле не злился на Лаури за то, что он убил меня, принес в жертву Еловым Богам. Мы словно провалились в безвременье, вечное, закрученное в тугой узел "сейчас" за пару минут до рассвета, где ничто - даже смерть, даже аннексия Хель Корпорацией - не имело значения.

– За то, что я обманывал тебя - так долго. Я не человек, и не твой друг, и не на твоей стороне. Я враг вам, тебе и всему человечеству.

– Ты... ты человек, - во сне я почему-то еще верил в это.

– Нет. Нас называют "Еловые Боги", но на самом деле имя наше - Шогх`Хелем, и когда-то именно мы проложили в Беззвездье все его тысячи троп.

...После этого сна меня, кажется, наконец попустило - но прошло не менее суток, прежде чем ремни наконец-то убрали. Правда, теперь медики станции старались появляться в боксе реже, видимо, я своими воплями крепко их всех напугал (ну а как не вопить, когда во сне тебе когтями вырывают сердце из груди?..). Потом и вовсе стали заходить раз в несколько часов - проверить состояние; по-прежнему старательно молчали, когда я умолял сказать, когда будут уже наконец результаты анализов ...

На третий (или все-таки четвертый?..) день моего заточения в карантинном боксе "Кумари" чертов шлюз, отсекающий бокс от остальных помещений станции, наконец-то открылся. Пока он делал это, медленно и обстоятельно, как подобает любому шлюзу, я успел подхватиться с койки, вооружиться стойкой капельницы (так предусмотрительно кем-то забытой в углу), и притаиться возле шлюза, прижавшись к стене. Открывается... ну же, сейчас!!.

– Нет, определенно, вы еще не настолько в порядке, как мне доложили, - озабоченно проговорил вошедший, легко перехватывая капельницу, которой я на него замахнулся, - И для вашего же блага, юноша, я посоветовал бы вам присесть обратно на ваше, э, ложе - почти неделя на миорелаксантах и антипсихотиках, это не шутки.

– Неделя?!

– И не надо переживать, это стандартная карантинная процедура, где-то двадцать процентов из тех, кто возвращается с планеты, потом несколько суток страдает галлюцинациями и судорожными припадками, что-то там содержится в местной воде, какая-то не то смола, не то пыльца...
– ваш случай далеко не уникален, мистер Флеминг... или лучше Кристиан?..

– Вы кто?
– я ошалело захлопал глазами, когда под эти увещевания прочный, вообще-то, металлический стержень отобранной капельницы легко согнули, а затем и вовсе скрутили в кольцо. Мой гость отнюдь не выглядел похожим на чемпиона Федерации по тяжелой атлетике... Хм, скорее, я бы сказал, что он похож на заштатного клерка. Единственной приметной деталью его внешности были разве что волосы - чисто-белые, сверхъественно-белые, а в остальном, это был серенький, неприметненький человечек, - Вы...
– тут я приметил наконец маленькую татуировку на скуле гостя, знак "ом", - Вы из "Нексуса"? Да?

– А вы меня не помните? Совсем-совсем?
– пытливо прищурился тот, отправляя смятую в бесформенный комок капельницу в утилизатор (тот недовольно заурчал и чуть не подавился, но все-таки, поднатужившись, дезинтегрировал металлический мусор).

– Нет...
– почесал в затылке я, сочтя за благо осторожно присесть на край койки. После продемонстрированной мне расправы над ни в чем не повинной капельницей, план дерзкого побега был спешно скорректирован в сторону "лучше не рыпаться", - Хотя вот лицо ваше, кажется, видел когда-то... но где, не припомнить...