Чтение онлайн

— Сестра? — удивленно показательно вскидываю темные брови, задумываюсь. — Хорошенькая.

— Даже не думай, — угрожающе рычит Асхад, хватая один стакан на столике, который ранее поставил. — Не создавай еще больше проблем, чем есть. Нам еще расхлебывать последствия стычки с Атаевым, — достает из кармана мобильник, кому-то звонит.

Разглядываю девушку, которая едва дышит. Она разодетая как новогоднее украшение, но совершенно не выглядит той, которая себя преподносит как подарок. Прищуриваюсь. Лишние свидетели того, что произошло в кабинете ни к чему. Лучше их затыкать навсегда. Вариантов заткнуть полно. Хотя если девка немая, значит можно ограничиться только пальцами. Разглядываю ее руки.

— Тагир в реанимации, прогнозы не очень.

— Такой не подохнет. Я его толком и не задел.

— Если он умрет, разразится бойня. Атаевы так просто это не спустят на тормоза, дед твой только рад будет свести с ними счеты.

— Не нагнетай без повода. Тагир не умрет. Он живучая собака.

— Я просто рассказываю тебе один из вариантов развития событий.

Мы оба молчим. В голове крутятся невеселые мысли. Вариант развития событий, озвученный Асхадом, мне не нравится. Я не хочу, чтобы в городе вновь начались разборки между кланами. Это будет война. И ни к чему хорошему она не приведет. И о незнакомке в блестящем платье, умело владеющей хирургической иглой, стоит навсегда забыть. Зашитый бок напоминает о себе тянущей болью. Морщусь.

— Вы из семьи Канаевых? — хрипло спрашивает молчаливая мышка.

— Она умеет разговаривать? — искренне удивляюсь. — Я думал немая, раз тут сидит с нами. Асхад?

— По поводу ее не переживай, ничего никому не скажет.

Разговор прерывает входящий звонок. Асхад отвечает без слов. Кто-то что-то ему говорит, и с каждой секундой лицо становится все темнее и темнее. Кивает, будто его собеседник видит, залпом выпивает содержимое своего стакана и со стуком ставит на стол. Поднимает на меня тяжелый взгляд. Я все понимаю без слов, но он все же произносит:

— Тагир умер.

Звонкая пощёчина отдается глухим звоном в ушах. Я сжимаю зубы, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, и опускаю глаза в пол. Злость пульсирует в висках, но я не подаю виду. Атмосфера в кабинете деда тяжелая, как перед бурей. Воздух густой от молчаливого давления. Тут сильно ощущается недовольство и разочарование.

Дед молчит. И от этого тишина пугает больше любых криков. Он не кричит и в этом его сила. Стоит напротив, спина ровная, руки сцеплены на трости. Смотрит так, будто перед ним не внук, а провал, позор, ошибка.

Я ощущаю на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. Лучше бы уже накричал. Лучше бы разбил стакан, швырнул что-то в стену. Но он, как сталь. Тихий гнев самое страшное.

В кресле поодаль сидит Эрен. Второй брат. Прокурор. Бесстрастен, как мрамор. Лицо брата спокойное, взгляд опущен, будто его тут нет, но я чувствую, как он слушает каждое слово. Он давно научился не вмешиваться, когда дед в таком состоянии. Мы оба знаем: шаг в сторону и прилетит не только мне.

— Ты меня разочаровал, Эмир. Я могу ждать подобной выходки от младших, но никак не от тебя! Ты — лицо семьи. Без пяти минут глава. И в итоге? Весь город гудит о твоей драке с Атаевым. Противостояние, кровь, нож. Ты вообще в своем уме?

Я не отвечаю сразу. Дыхание срывается, но держусь. Хочется огрызнуться, что-то весомое сказать в свою защиту, но знаю, бесполезно оправдываться. Дед не будет слушать ничего. Ему неинтересны причины.

— Асхад всё уладил. Полиция не вмешалась. Очевидцы молчат. Видео не утекло. Люди пошумят и заткнутся, — говорю ровно, стараясь звучать спокойно.

— Идиот, — дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. — Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.

Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.

Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.

— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.

Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.

— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.

— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!

Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.

Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.

Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.

— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.

Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.

Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.

Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.