Чтение онлайн

– О наилучший из царей! Если все твои заботы обо мне, то оставь их и дозволь мне самому выбирать между славной смертью и бесславной жизнью! Рука моя ещё не разучилась метать копья, держать меч и наносить врагу кровавые раны. На этот раз божественная мать не примчится на помощь сыну, чтобы укрыть его своей тенью!

Тогда зарыдала, страшась новой битвы, царица. Та, кто уже была обречена смерти, обняла пылкого зятя и взмолилась:

– О Турн! Если есть в тебе жалость к Амате, если мои слёзы могут тронуть тебя, я молю, не вступай в поединок с троянцем! Ведь ты один надежда моей жалкой старости! Лишь тобою крепки власть и честь Латина, и только ты опора нашего дома! Участь, что ждёт тебя в этом бою, будет и моей участью, и я вслед за тобой оставлю ненавистный свет, чтобы только не видеть Энея своим зятем!

Слыша такие слова матери, залилась слезами прекрасная Лавиния. Словно пурпур на слоновой кости, будто красная роза посреди белых лилий, пламя зарделось на нежных щеках царевны, и глядя на неё, смущён любовью, Турн так ответил Амате:

– Нет, не напутствуй меня на бой слезами, о мать, ибо слёзы сулят несчастье. Не в воле Турна ни приблизить свою кончину, ни отсрочить её. Ты, Идмон, передай Энею такие слова, хоть они и не придутся ему по сердцу. Завтра, когда Аврора взлетит на небо в своей багряной колеснице, ему нет нужды поднимать войска для битвы. Пусть отдыхают и тевкры, и рутулы. Только я и Эней – своей кровью мы положим конец войне и в честном бою решим, чьей невестой быть прекрасной Лавинии!

И с этими словами Турн поспешно удалился к себе. Он велел привести коней, что когда-то подарила его предку Пилумну Орифия. Быстрым бегом они спорили с ветром и белизной тел – со снегами. Возницы, обступив их, ласково хлопали по крупам, расчёсывали густые гривы, и Турн радостно слушал гордое ржание. Турн надел блистающий позолотой медный нагрудник и рогатый шлем с багряным гребнем, взял сверкающий щит и опоясался отцовским мечом, подарком Вулкана. Сам огнемощный бог выковал тот клинок, погружая раскалённую добела сталь в воды Стикса, чтобы никогда та сталь не затупилась и клинок не преломился. Наконец он могучей рукой схватил прислонённое к колонне громадное копьё, взятое им у поверженного аврунка Актора, и, потрясая им, сказал так:

– Никогда ты не изменяло мне, мое копьё! Прежде владел тобою великий Актор, ныне ты принадлежишь мне, и вот близок срок – дай же мне сразить изнеженного фригийца! Ибо я хочу повергнуть его в прах, изломать сорванный с него доспех и выпачкать в пыли его завитые тёплым железом и умащённые миррой кудри.

Так говорил Турн, кипя бешенством, от его пылающего лица летели искры, и свирепый взор его сверкал огнём. Так молодой бычок готовится к первому бою, страшно ревёт и упирается рогами в ствол дерева, роет копытом песок и бодает воздух.

А в это время Эней, бурливший не меньшим гневом, облачался в подаренный матерью доспех и собирал силы для битвы. Он раскрыл перед опечаленными друзьями и исполненным страха Юлом волю судьбы, утешил их и с радостью отправил к Латину послов, чтобы те передали царю его слово и обещание крепкого мира во исполнение договора, что положит конец войне.

И вот, лишь только занялся новый день и кони Солнца, задирая головы и выдыхая из горячих ноздрей сияющие лучи, подняли его упряжку из пучины, а вершины гор залило светом – под стенами великого города тевкры и рутулы стали готовить поле для боя. Они отмерили место под поединок, воздвигли из зелёного дёрна алтари богам, принесли огонь и воду, надели священные повязки и увенчали головы вербеной.

Ворота Лаврента распахнулись, и, сверкая копьями, вышли из них полки авзонидов. Навстречу им выдвинулись колонны троянцев, а вслед за ними показались на поле тиррены. По-разному были снаряжены армии, но все были вооружены так, будто Марс призвал их на беспощадный бой. Среди многотысячных ратей, в пурпуре и золоте, гарцевали верхом вожди: храбрый Азил и Мнесфей, потомок Ассарака, были впереди тирренов и троянцев, а колонны латинян вёл укротитель коней, потомок Нептуна Мессап. Построившись в стройные ряды, воины по команде воткнули копья в песок и опустили щиты. Матери и старцы, толпы безоружных лаврентцев поднялись на крыши домов и на городские стены, чтобы следить за поединком.

С вершины холма, что ныне зовется Альбанским, а тогда был безымянным и не знал ни славы, ни почёта, Юнона наблюдала за приготовлениями к бою, осматривая и великий город Лаврента, и лаврентийские и троянские рати. Тогда она обратилась к сестре Турна – как богиня к богине, ибо над прозрачными озёрами и звонкими реками властвовала Ютурна, которой высокий повелитель эфира даровал бессмертие за то, что похитил её девство.

– О любезная моему сердцу нимфа, украшение речных потоков! Из всех латинских жён, что всходили на ложе к неблагодарному Юпитеру, тебя одну всегда любила я, тебе одной охотно даровала небесный удел. Знай же, что великое горе грозит тебе, но не кори меня печальной участью. Покуда судьба и Парки не были враждебны Лацию, я хранила и Турна, и стены его городов. Но теперь отважный юноша вступил в неравную схватку с роком. Близок назначенный Парками срок, и десница врага уже занесена над ним. Глаза мои не в силах смотреть ни на их клятвы, ни на их поединок. Но ты – отважишься ли ты помочь несчастному брату? Не медли! Как знать? Что, если можно ещё переменить злосчастную судьбу?

Слушая Юнону, Ютурна рыдала и снова и снова била себя в благородную грудь.

– Не время плакать, – продолжала дочь Сатурна. – Спеши же, если только найдёшь средство, вырвать брата из лап смерти. Заставь снова сражаться две армии, разрушь заключённый договор! Я буду в ответе за эту дерзость!

И так, в смятении печальных мыслей, Юнона оставила Ютурну.

А на поле уже показались оба царя. Латин, возвышаясь во весь свой огромный рост, стоял в колеснице и правил несущей её квадригой. На челе его сверкала дюжина золотых лучей – венец, что издавна носили его предки, ведущие свой род от Солнца. Рядом с ним правил парой белоснежных лошадей Турн, и в могучей руке он держал два тяжёлых копья с широкими наконечниками. Навстречу им из своего лагеря, сияя небесным доспехом и звёздным щитом, вышел прародитель римлян Эней и пообок с ним юный Асканий – второй залог величия Рима.

Жрец, облачённый в белые одежды, подвёл к алтарю молочного поросёнка и ягнёнка, шерсти которого ещё не касались ножницы. На алтарях уже пылало жаркое пламя, и, обратив взоры навстречу восходящему солнцу, цари посыпали головы жертв мукой с солью, пометили им лбы острыми ножами, а после совершили над алтарями возлияние.

Благочестивый Эней обнажил меч и произнёс такую молитву:

– Тебя, Солнце, я призываю в свидетели и тебя, о земля Италии, ради которой я претерпел столько невзгод и вынес столько трудов! Призываю тебя, всемогущий Отец, и твою супругу, дочь Сатурна, да смилостивится она надо мной! И тебя, о славный Марс, ибо все войны движутся твоей божественной волей! Будьте свидетелями мне, божества родников и потоков и все другие, сколько ни есть вас в морях и на небесах! Если победа достанется Турну из Авзонии, пусть побеждённые тевкры уйдут к Эвандру, пусть сын мой покинет эти поля и впредь никогда энеады с мечом в руках не потревожат этой земли!

Но если Победа, – говорил Эней, – будет благосклонна нашему Марсу – ибо я верю, что будет так, и так и да будет, – я не подчиню италов тевкрам и не буду искать царского венца для себя. Пусть равноправный союз свяжет наши народы, и ни один не будет победителем над другим. Я дам италам богов и научу вас священным обрядам. Тесть мой Латин сохранит свой меч, и да незыблема будет власть моего тестя. Тевкры же возведут стены нового города, и да будет он наречён Лавинией.

Так сказал Эней, и вслед за ним говорил Латин с простёртыми к небесам руками, обратив взор к светилам:

– Ту же клятву, Эней, приношу и я. Клянусь землёй, звёздами и морем, клянусь двуликим Янусом и двумя чадами Латоны, клянусь силой подземных богов и нерушимым святилищем Дита! Да услышит меня Отец, что освящает клятвы своими молниями! Да будут мне свидетелями боги и огни этих алтарей в том, что никогда не придёт тот день, который разрушит этот договор! Навеки будет крепок наш союз, ничто не отменит его, и никакая сила не переменит моей воли – хотя бы море и суша смешались в потопе, хотя бы небеса обрушились в Тартар!