Чтение онлайн

Эней один сражался против Танаиса, Кетега и Тала – и всех троих предал смерти, а после отправил вслед за ними Онита, потомка Эхиона, рождённого Перидией под злосчастной звездой.

Турн поверг на землю двух родных братьев, ушедших на войну с пашен Аполлона в Патаре, а также Менота – юношу из Аркадии. В бедной хижине на берегу Лерны, полной рыбой реки, с безземельным отцом вёл Менот беззаботную жизнь, не искал богатства и не помышлял о войне – увы, мирный нрав не избавил его от смерти!

Словно огонь, что в сухом лесу, запалённом с двух сторон, с рёвом несётся по лавровым зарослям, словно два горных потока, что с грохотом низвергаются с круч и, сметая всё на своём пути, мчат свои пенные воды к равнине, – с той же яростью оба героя, Турн и Эней, летели сквозь битву. Души не ведавших поражения героев рвались из груди, сердца исполнились гневом, в слепой ярости они бросались навстречу ранам.

Пал Мурран, что похвалялся именами дедов и прадедов, издавна царивших в Латинских землях, – Эней бросил в него громадный камень, низверг с колесницы, и долго ещё его повисшее на вожжах тело топтали обезумевшие от бешеной скачки кони.

Гилл с неистовым криком мчался на Турна, но рутул метнул ему навстречу копьё, и, пронзив золочёный шлем, оно застряло в насквозь пробитом мозгу.

Мощь руки не спасла тебя, о Крефей, храбрейший из греков, от Турна, и тебя, Купенк, не спасли боги, которым служил ты, – подставив грудь под удар Энея, ты пал, и медный щит не уберёг тебя. И тебя, Эол, в тот день приняли пашни Италии. Раскинув руки, добычей смерти лежал на спине тот, кого не могли повергнуть ни фаланги аргивян, ни погибель Илиона – великий Ахилл. Вот где нашёл ты предел свой жизни! В Лирнессе, под сенью высокой Иды, был твой дом, но в полях Лаврента – твоя могила!

Все шли на всех – латиняне и дарданиды, Мнесфей и отважный Серест, могучий укротитель коней Мессап и не ведавший страха Азил, полки тусков и конные отряды аркадцев – никто не стоял в стороне, всякий бился изо всех сил, и яростная битва не утихала.

Тогда прекраснейшая из матерей внушила Энею новый замысел – двинуть полки к стенам Лаврента и так скорее сломить силы латинян. Преследуя Турна меж сражающихся полков, Эней окинул взглядом поле боя, увидел город, что наслаждался покоем вдалеке от столь великой битвы, и сердце царя зажглось видением новых сражений. Он позвал Мнесфея, Сергеста и отважного Сереста, встал с ними на вершине холма, и отряды тевкров стеклись к нему, не выпуская из рук оружия. Тогда Эней сказал:

– С нами Юпитер! Сделайте же то, что я скажу вам, и действуйте без промедления! Если столица Латина, тот город, что стал причиной войны, не хочет склониться в покорности, признав нашу победу, – сегодня мы сокрушим его стены, предадим огню и сровняем с землей! Или я должен ждать, когда, единожды побеждённый, Турн снова соизволит явиться на поединок? В этом городе началась эта нечестивая война, в нём же мы положим ей конец! Несите же факелы и огнём добейтесь союза с латинами!

Так сказал Эней, и в тот же миг тевкры построились в клинья и плотной лавиной двинулись к стенам. Ни один не хотел уступать другому отвагой – кто поднимал лестницу, кто нёс пылающие ветви, а кто метал летучее копьё или с обнажённым мечом атаковал стражу у ворот. В первых рядах был сам царь. Простирая ладони к стенам, он бросал горькие упреки Латину и, призывая богов в свидетели, клялся, что сражается, вынужденный к тому против собственной воли, ибо тот дважды разрывал заключённый союз и сам дважды поднимал италийцев на войну.

Тогда в городе вспыхнул раздор между напуганными гражданами. Одни требовали отворить дарданидам ворота и сами тащили на стены старца Латина, другие же упрямо звали к оружию и желали сражаться.

Так, когда пастух, найдя в горах диких пчёл, принимается их выкуривать, те в страхе разлетаются по всему улью, и чем сильнее их гнев, тем громче жужжание. Всё гуще чад в глубоких норах, глухим гулом полнится скала, и чёрный дым поднимается над ней к небу.

Но вот новое горе постигло латинян, и новая скорбь до основания потрясла Лаврент. Увидев с высокой кровли дворца, как тевкры идут на приступ и штурмуют стены, как занимаются пламенем крыши домов и нет нигде Турна с его отрядами, чтобы защитить город, царица уверилась, что юноша пал в битве. Разум её помутился от нахлынувшей скорби. В безумии она принялась вопить, что сама была причиной и началом всех бед, а после, бормоча бессвязные речи, порвала на себе пурпурное платье, привязала к высокой балке безобразную смертную петлю и так покончила с жизнью.

Весть о несчастье ветром разнеслась среди латинских жён. Лавиния растерзала свои пышные кудри, расцарапала в кровь лицо, и вместе с ней в беспримерной скорби все женщины наполнили дворец стенаниями. Из дворца горькая весть полетела по всему Лавренту. Бойцы пали духом, и несчастный старец Латин, потрясённый смертью жены, видя, что неизбежно падение его столицы, стал рвать на себе одежды и грязью и пылью осыпать свои седины.

А тем временем по краю поля, где ещё шло сражение, Турн лениво гнал редких рассеянных врагов, но скачка не радовала его более. Вдруг он услышал полные страха крики и вопли отчаяния, разносимые ветром. Насторожившись, он вслушивался во всё возрастающий зловещий ропот со стороны города.

– Горе мне! Почему вновь стены Лаврента полнятся стенаниями? Что за крики слышны из далёкого города? – Безумец остановил бег колесницы, натянул поводья и сдержал коней.

Тогда сестра его, нимфа, принявшая облик возницы Метиска, сказала:

– Мой господин, останемся здесь, где путь к победе открыт, и здесь будем истреблять пришельцев одного за другим. Чтобы защищать дома, найдутся другие. Пусть Эней упорно преследует италийцев – мы же будем беспощадно предавать смерти тевкров. Ни силой, ни славой ты не уступишь дарданцу!

И ответил Турн:

– О сестра моя! Я узнал тебя в тот момент, когда ты помешала заключить договор и своей рукой начала битву. Напрасно ты хотела обмануть меня. Кто из богов спустился с Олимпа, чтобы послать тебя на мучительный ратный труд? Или, прозревая грядущее, ты увидела скорую гибель брата? Как же мне быть? Какого спасения искать? На моих глазах умер Мурран и звал меня на помощь. Не было у меня друга дороже него – и вот он, могучий, пал под могучим ударом. Пал несчастный Уфент, чтобы не видеть моего позора, и теперь и тело его, и доспех – в руках у троянцев. И теперь я стерплю разрушение Лаврента? И слова Дранкея окажутся правдой? Неужто поля Италии увидят Турна, бегущего от врага? Так ли горестна смерть? Что ж, если боги небес отвернулись от меня – будьте благосклонны ко мне вы, подземные боги! Я сойду к вам с непорочной душой, не опозорив себя и не уронив достоинства великих предков!

Так говорил Турн, когда, промчавшись сквозь толпу врагов на вспененном скакуне, к нему подлетел Сакет, чьё лицо рассекала рана от пролетевшей стрелы. Сакет взывал к Турну:

– Сжалься над своим народом, царь! Лишь на тебя надежда! Меч Энея разит, подобно молнии, и скоро низвергнет со стен города его защитников, а сам город разрушит! Уже пламя полыхает на крышах! К тебе обращают италийцы свои взоры! Латин колеблется, кого назвать ему зятем и с кем заключить союз. Царица Амата, та, что была предана тебе более всех, лишила себя жизни, в страхе бежав света дня. Лишь Мессап и храбрый Атин ещё защищают ворота, но уже обступают их грозные фаланги тевкров, и нива щетинится обнажёнными мечами! Ты же понапрасну гонишь колесницу по зелёным полям!

Потрясённый картиной новых бедствий, Турн замер в молчании. В груди его бушевали стыд, скорбь и безумие, а вместе с ними гордость знающей себя доблести и ярость пламенной любви. И когда к помутившемуся рассудку вернулась ясность, он обратил взор к пылающему городу – туда, где поднималось по ярусам стен клубящееся пламя, где огненный смерч охватывал башни, те самые, что он сам когда-то строил.

– Сестра! Свершается воля рока! Покинь того, кто осуждён смерти! Ныне боги и суровая судьба призывают меня, и я принимаю вызов. Ныне надлежит мне вступить в бой с Энеем и сегодня же – познать, насколько горька смерть. Родная! Ты не увидишь более моего позора! Так дай же безумцу безумствовать в последний раз!