Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Совершенно особое место занимают телесные наказания, практикуемые иногда высшими административными властями в виде экзекуции во время народных волнений или даже в видах предупреждения их. Такие экстраординарные расправы не имеют под собою никакой легальной почвы. Но и с точки целесообразности польза подобных произвольных мер не выдерживает критики. Самый главный аргумент, который приводили защитники телесного наказания, сводился к тому, что оно производит устрашающее действие на народ. Но и этот сомнительный довод мог иметь значение только относительно тягчайших видов телесного наказания – шпицрутенов, кнута и плетей, а никак не относительно розог, которыми трудно терроризовать народ. А если восстановление торговой казни кнутом и плетьми немыслимо в наше время, то не лучше ли отказаться и от розог, употребление коих никогда не может предупредить беспорядки, где бы то ни было?
VI
Нужно думать, что недалеко время, когда исчезнет окончательно это наследие крепостного права, эти последние жалкие остатки телесного наказания, в спасительность которых иные, по старой традиции, еще верят и хотели бы верить. Свыше 30-летний опыт наш собственный или почти вековой иных европейских законодательств ясно свидетельствует, что, вопреки опасению «кпутофилов» консервативного лагеря, пророчивших анархию с отменою этого освещенного божескими и человеческими законами орудия мздовоздаяния, не только не распадается общество, не расшатывается дисциплина и не водворяется анархия, а падает общая преступность и уменьшается зверский характер преступлений. Прожитое Россиею без телесного наказания время служит новым доводом в пользу того, как редко бывают правы заставшие в унаследованных традициях мнительные рутинеры, готовые восстать против всякой гуманной и прогрессивной меры под предлогом преждевременности ее и неприготовленности среды. Истекшее тридцатилетие показывает, что едва ли ошибались те, которые вопреки совету мудрых и искушенных охранителей с юношескою верою в силу добра и добрые инстинкты русского народа, с благородною отвагою дерзнули разглядеть во вчерашнем рабе нравственное обличье и человеческое достоинство и признать его достойным дарованных ему прав и вольностей.
Кто же в самом деле оказался прав? Те ли одичалые «охранители», которые вместе с графом Паниным, привыкшим с гадливым высокомерием относиться к плебеям, утверждали, что русский народ так груб, неразвит и незрел [471] , что не может обойтись без плетей и шпицрутенов, или же те, которые высказывали убеждение, что гуманные реформы всегда благовременны [472] , так как трудно допустить, чтобы люди были когда-либо приготовлены для дурного и незрелы для хорошего? Кто же был больше прав, – те ли, которые, обращая свой взор только к прошлому и пренебрегая будущим, вместе с графом Паниным уверяли, что отмена телесного наказания даже для женщин [473] не согласна с самобытным «историческим» развитием русского законодательства и преждевременна, или те, которые, не делая себе кумира из позорного исторического наследия, из отвратительного существующего факта – стремились к обновлению жизни при помощи указаний общечеловеческой культуры и гуманности, веря, что одним из могучих средств для поднятия культуры и смягчения нравов служит гуманное и передовое законодательство? История оправдала этих смелых и «легкомысленных» доктринеров-теоретиков, добившихся во имя разума и человечности, во имя «бредней», по выражению великого сатирика, упразднения исторического наследия с его пытками и кнутами!
471
«У этих людей (противников решительных реформ), – писал М. Н. Катков в 1860 г., – всегда на языке незрелость общества, неразвитость народа, негодность породы и т. п.» (см. Русск. Вестн., 1860. № 2).
472
Вопреки воззрениям нынешних (1891) «друзей народа», уверяющих, что его нужно пороть во имя уважения к народному мировоззрению, Я. И. Ростовцев рассуждал иначе (см. ниже). Помешанный на розгах и защищающий их именем народа, кн. Мещерский напечатал в Гражданине (№ 82 за 1895 г.) заимствованное у такого же фанатика розог, английского лорда, дикое умозаключение, что так как преступность между малолетними в Англии уменьшается (число заключенных в тюрьму с 3000 упало до 800; число малолетних преступников с 14000 – до 5000; число бедных с 47000 —до 22 000), то не подлежит сомнению польза «учения» посредством сечения. Ярые почитатели розог упустили из виду сущую безделицу: влияние учения, производимого не розгами, а школою. Дж. Леббок в своем очерке «Как надо жить» статистическими данными ясно доказывает, что соответственно увеличению числа школ уменьшается число заключенных в тюрьме. «1870 г., когда прошел образовательный акт, был самой важной эпохой в общественной истории Англии. В то время число детей в английских начальных школах было 1400 000; теперь их боле 5000 000. Какие же это дало последствия? Возьмем сперва уголовную статистику. До 1887 г. число заключенных в тюрьмах выказывало склонность к повышению; в этом году общее число их было 20 8оо. С тех пор оно постоянно убывало, и теперь их только 13 000. Следовательно, в круглых числах оно уменьшалось на одну треть. Но мы должны помнить, что население постоянно возрастало и с 1870 г. прибавилось на одну треть. Если бы число преступников увеличивалось в том же отношении, то их было бы 28000 вместо 13000, т. е. более, чем вдвое. В таком случае, на полицию и тюрьмы пришлось бы израсходовать, по крайней мере, 8 000 000 ф. стерл. вместо 4000 000. Относительно малолетних преступников замечается убыль, еще более благоприятная. В 1856 г. число несовершеннолетних, обвинявшихся в наказуемых проступках, было 14 000. В 1866 г. оно упало до 10 000; в 1876 г. – до 7000; в 1881 г. – до 6000, а впоследствии до 5100».
В Журнале Министерства юстиции (1897, октябрь) напечатана крайне назидательная статья г. Тарновского, доказывающая, что преступность в Англии сильно падает под влиянием принятых широких гуманных и просветительных мероприятий и солидной организации взаимопомощи.
473
В доказательство невозможности освободить женщин от телесного наказания гр. Панин сослался на случай, когда крестьянка не допустила мужа к половому сношению. – «Ну как не посечь такую женщину», – мудро изрек гр. Панин. (См. Матер, для ист. управ, креп. пр. Т. III. Ст. 8д). Дальнейшую аргументацию он считал излишнею. Для него необходимость сечения женщин была такою же аксиомою, как вышеизложенное учение (см. выше) владимирской Коробочки, по смыслу коего одни люди белой кости – рождаются с плетками в руках, а другие черной кости – с веревками на шее. – Но от своего «убеждения» вскоре отказался, когда подули другие ветры, и он прозрел. См. с. 208.
Об этом историческом факте не лишнее, смею думать, вспомнить в наше время не потому только, чтобы, следуя девизу юриста, воздать suum cuique, но и ради нас самих, ради нашего «пестрого» времени, когда так неожиданно воскресают давно и, казалось, безвозвратно погребенные мертвецы, когда известная «историческая» школа уголовного права настолько эмансипировалась от доктрины, от заветов истории и гуманности, что не только с невероятным даже для нашего времени цинизмом и озверением смакует «интересные» подробности сажания на кол, урезания языка, заливания горла металлом и т. п. прелестей доброго старого времени, но и не прочь бы порекомендовать нашему законодательству оставить ложный стыд и взамен дорогих тюрем завести несколько десятков палачей и несколько сот тысяч кнутов!
И, конечно, не эта «трезвая» школа беспринципного оппортунизма, – возводящая на степень вековечных устоев человеческого общежития «применение уголовных кар к лицам невиновным наравне с виновными», телесного наказания и смертной казни пятого, десятого и т. п. институты эпохи «богомерзкого людодерства», по выражению Крижанича, конечно, говорим, не эта школа, занимающаяся «реабилитацией» [474] былых оригинальных институтов «группового наказания» восстала бы против восстановления телесных наказаний во имя науки, во имя той «сноровитой» науки, которая, готовая именем науки освятить всякий существующий «порядок вещей» [475] , как бы он ни был возмутителен, привыкла «подыскивать обстановку для истины, уже утвержденной и официально признанной таковою» [476] . Но пусть бы эти бесчеловечные институты оправдывались примитивными принципами «волчьей этики», так кратко и убедительно изложенной в известном диалоге:
474
Этой богатой теме посвящены в н. с. Сергеевского. С. 31–46.
В виде иллюстрации к этому почтенному институту, столь незаслуженно оклеветанному западниками-либералами, приводим образчик его, относящийся к самому концу XVIII столетия. «По прибытии в деревню, – писал во всеподданнейшем рапорте посланный для усмирения крестьян калужский вице-губернатор Митусов, – не нашед никого из крестьян, пересек кнутом жен их и среднего возраста детей (!!) в страх другим. Дабы вызвать зачинщиков, сжег особо стоящую клеть». – Русский Архив, 1869 г., Крест, движ. при Павле.
Жандармский полковник Э. так описывает усмирение в 1834 г. удельных крестьян: «Начали с 70-летнего старика, которого забили до смерти и на мертвого уже надели кандалы, затем были еще 13 человек, и только 14-й после 300 ударов объявил, что будет повиноваться… Засеченные ожили: отлили водою». (Тимофеев, 218). Замечателен взгляд, высказанный на такие расправы Николаем 1 в начале своего царствования. – При усмирении крестьян Новгородской губернии в 1826 г. сенатор Баранов решил принять строгие меры для их усмирения. Он доносил государю, что повелел генерал-майору Шкурину «выжечь до основания деревню Березну», а Шкурин просил дозволения употребить для сего 5-й егерский батальон «ради чести воинской», так как егеря имели столкновение с крестьянами деревни Березны. Из официальной переписки по этому делу мы узнаем, что молодой император был очень недоволен таким распоряжением: «Его императорское величество с удивлением и негодованием изволил усмотреть и таковой постыдный вызов генерал-майора Шкурина, весьма ложно им относимый к чести воинской, отнести скорее к позору». Если российский солдат и с врагами отечества поступает великодушно, «то кольми паче неуместно возбуждать в нем чувство мщения противу своих же русских, заблуждающихся в понятиях об исполнении обязанностей своих». Начальник главного штаба Дибич писал сенатору Баранову: «Когда ваше превосходительство вызвались и приняли на себя водворить порядок между непокорствующими крестьянами в Новгородской губернии, то государь император, оставаясь доволен таковым усердием вашим, ожидал от зрелой опытности, благоразумия вашего, что вы, сохраняя достоинство звания сенатора, обратитесь прежде всего к мерам увещательным, стараясь озарить рассудок заблудших, и вашими внушениями вразумите им их обязанности; но, к крайнему сожалению и неудовольствию его величества, ожидание сие совершенно не оправдалось, ибо избранное вами средство к водворению порядка ни в каком благоустроенном государстве допускаемо и терпимо быть не должно» (Русск. Стар., 1897. № 11. С.378).
475
«Никогда зло не бывает так сильно, – говорит Салтыков, – как в то время, когда оно не чувствуется, когда оно, так сказать, разлито, в воздухе;—что это за зло? – говорят тогда добросовестные исследователи, которые имеют привычку рассматривать предметы не с одной, а со всех сторон; это не зло, а просто порядок вещей! И на этом успокаиваются» (Сочинения, I, 424).
476
См. гл. IV, прим. 10. «За рубежом».
Так нет же, нужно было «всесторонним» ученым отыскать «обстановку» для такого безнравственного института, как «наказание невиновных вместе с виновными», отыскать для него основания и даже «весьма глубокие основания» – в науке!
Невольно тут вспомнишь слова знаменитого сатирика: «Я понимаю, – писал М. Е. Салтыков в последней пред прекращением или, по его собственному выражению, «запечатанием души» книге Отечественных Записок, – что может такой казус случиться, что, не имея за душою ничего, кроме праха, поневоле приходится им одним торговать; но ведь и с прахом следует обходиться бережно. Прах так прах; но пускай же он будет один и тот же всегда и везде, ибо только тогда он сделается владыкой мира. Отрицайте разум, прогресс, правду, человеческое право на счастье – прекрасно. Называйте все это опасною утопиею, источником заблуждений и потрясений – еще того лучше! Утверждайте, что завтрашнего дня нет, что перспектив не полагается, а есть только то, что торчит под носом. Но держитесь этих отрицаний твердо и не призывайте ни разум, ни человечности и проч. ни в помощь, ни в свидетельство. Совсем не произносите этих слов, так как вы выходите из принципа, который признает их праздными. Не пишите в смысле порицания: такое-то действие противно разуму, ибо, согласно вашей программе, это и есть действие, достойное похвалы [477] ».
477
С. 277–278 Отечественных Записок, 1884. № 4.
К счастью для русского народа, «легкомыслие» и «бредни» чистых сердцем, гуманных прогрессистов 60-х гг. сделали невозможным осуществление идеалов «трезвых» жрецов «серьезной науки 8о-х годов»!.. Объяснением «возврата нежности» к розгам служит отчасти замечаемое вообще затмение в общественном сознании, отчасти та крепостническая закваска [478] , та рутина, которая, будучи поколеблена перед отменою телесных наказаний, снова взяла силу в последнее время, хотя, казалось бы, свыше тридцатилетний опыт ее должен был бы повлиять на самых отчаянных розголюбов [479] .
478
«Вероятно, – говорит г. Тимофеев, – по традиции в России понятие об административном попечительстве и твердой власти как бы связывается с битьем, и закон о земских начальниках, отступая от исторически сложившегося отношения законодателя к телесным наказаниям, расширил область применения розог» (Тимофеев, 126).
479
Рутинеры всегда кричали, что без розог и шпицрутенов невозможно обучение солдат и поддержание дисциплины. Известно, что вслед за солдатами, шедшими на обучение, следовал обоз розог. С начала царствования Александра II розги стали выводиться из употребления, а учение пошло лучше, а также преступность в войске уменьшилась. Отмечая этот отрадный факт, проф. Беляев писал: «Спрашиваю, что же бы ответили ротные и батальонные командиры (поровшие несчастных солдат и за то, что солдат не довернулся, и за то, что перевернулся), если бы они могли увидать теперешнее войско (1862 г.), где нет розог, но есть гимнастика и фехтованье, где солдат кажется живым человеком, а не автоматом. Конечно, они покраснели бы до ушей и молча постарались бы спрятаться. – То же будет и с нынешними поклонниками плетей и розог, – говорил Беляев накануне Указа 17 апреля, – когда закон отменит телесное наказание». (День, 1862. № 50. Своевременна ли отмена телесного наказания). Ошибся проф. Беляев, он не предвидел таких бесстыдных человеконенавистников, как современные крепостники-кликуши, которые, гордясь званием мракобеса и обскуранта, не способны ни от чего краснеть и еще недавно испускали дикие вопли со столбцов Гражданина по поводу отмены розог для ссыльных женщин…
О, современник наш как жалок зачастую!Он свежей новизны обид не перенесИ обратился вспять на старину гнилую,Как на блевотину свою нечистый пес…Прав был Салтыков, когда писал: «Благо тому, кто сумеет достигнуть ясного воззрения на мир, благо тому, кто найдет в себе достаточно силы, чтобы в упор сказать проходящим: презирайте меня, я настолько усовершенствовался, что даже более, чем готов». Этот счастливый смертный может быть твердо уверен, что он-то и есть тот самый бодрый духом субъект, которого ни оплевать, ни презреть никто не посмеет… Вся внешняя форма осталась; как будто сохранился даже и прежний человеческий облик; утратился только стыд и что ж? Пропал стыд, пропала и потребность внимать, стало быть, ничего больше не осталось, как поступать, поступать и поступать». (Сочинения, II, 302).
Какие бы, однако, усилия ни делали «розголюбы» из лагеря крепостников и человеконенавистников для реабилитации «не дорогого и понятного народу» наказания, песенка розог спета; как бы ни лезли вон из кожи благородные защитники в печати телесного наказания, ссылающиеся даже на собственный пример, как лучшее доказательство пользы порки, – полное изгнание их из нашего судебного обихода едва ли заставит долго ждать. Каковы бы ни были случайные аберрации в общественном сознании, – великая реформа 1863 г. нанесла принципу жестоких и позорящих телесных наказаний такой жестокий и непоправимый удар, от которого им никогда не оправиться. Еще недавно был издан, несмотря на кликушеские вопли одичалого публициста, который
В ворота ломится потерянного рая,Где грезятся ему и розги и рабы —согласный с гуманным духом закона 17 апреля, новый закон 29 марта 1893 г– > окончательно освободивший ссыльных женщин от телесного наказания.
В общем итоге воспитательное, культурное значение закона 17 апреля 1863 г. огромно, так как он уничтожил не только жестокие казни по суду, но и своеручные расправы, составлявшие в полицейской практике обыденное явление, а также жестокие пытки, практиковавшиеся во время производства следствия даже в столицах [480] , не говоря уже о провинции, и, наконец, изгнал розгу из школы и отчасти из семьи.
480
Кормление соленым сельдем «не в виде пытки», по удостоверению бывшего московского губернского прокурора Д. А. Ровинского, составляло самый обыкновенный прием наших полицейских следователей; а в 50-х гг. один из московских частных приставов даже судился за то, что, выворотив руки заподозренным в грабеже, связал их бечевкою и вешал обвиняемого наперекосяк (та же виска), отчего последний потерял руки. (См. народн. картины. Т. V, примеч. 271). В 1862 г. во время паники, вызванной петербургскими пожарами, в следственной комиссии одним членом предложено было обратиться к пыткам (см. Дневник Никитенко, II, 332).
Пройдут годы, улягутся страсти, подведутся итоги деятельности легкомысленных либералов и «трезвых» историков, и не трудно угадать, кому скажет сердечное «спасибо» русский народ: оторвавшимся ли от народа «либералам-гуманистам», освободившим его от розог, или тем торжествующим хранителям самобытных историко-народных традиций, которые «из уважения» к воззрениям народа защищают позорящую розгу для «подлого» народа!..
Бросая ретроспективный взгляд на мрачную дореформенную эпоху, покойный ученый сенатор Д. А. Ровинский, близко ее изучивший, радостно восклицает: «С полным спокойствием можем мы смотреть на это кровавое время, ушедшее от нас безвозвратно, и говорить и о жестоких пытках, и о татарском кнуте, и о немецких шпицрутенах: пароду дан суд присяжных, при котором следователю незачем добиваться от обвиняемого чистосердечного признания – сознавайся не сознавайся, а если виноват перед обществом, обвинен все-таки будешь, а затем нет надобности прибегать ни к пыткам, ни к пристрастным вопросам [481] ».
481
Тот же компетентный свидетель Ровинский сообщает, что в 50-х гг. в Москве существовали клоповники при городском частном доме и знаменитые могилы – семь совершенно темных подвалов, настоящих темниц, при Басманном частном доме, куда басманный пристав сажал подсудимых, не сознавшихся в преступлении, и откуда почетный гражданин Сопов вышел ослепшим (См. н. с. Т. V. С.327)-– Замечательно, что устройство подземных темниц запрещено было, по крайней мере на словах, еще указом Иоанна Грозного 1560 г. (см. там же прим., 278).