Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Pium desiderium Буцковского исполнилось, и путь к новым несправедливостям, на которые толкал министр юстиции гр. Панин, был отвергнут Государственным советом, но истинно благочестивое пожелание гуманного юриста «о суде людей в меру данных им талантов» вполне осуществилось лишь с введением у нас суда присяжных, который, отвергнув излюбленную точку зрения ханжей-крепостников, взыскивает много с тех, кому много было дано, а не наоборот, как поступал старый суд.
Одновременно с вопросом об отмене жестоких телесных наказаний был поставлен на очередь и вопрос об отмене легких или розог как в судебном, так и в административном порядке. Говоря о последнем, великий князь Константин Николаевич писал: «Наши полицейские чиновники привыкли так легко смотреть на побои простого народа, а высшие местные власти смотрят по большей части с такою легкостью на эти злоупотребления, что каждый из них считает себя вправе употребить розги и побои, когда ему вздумается». Единственным средством для искоренения этого застарелого зла великий князь признавал предание суду виновных за своеручные расправы [459] . Шеф жандармов кн. В. А. Долгоруков и тот даже заплатил дань молодому либерализму и со своей стороны признавал возможным полную отмену розог на всех ступенях, высказав, что кратковременный арест производит несравненно более сильное впечатление, чем розги (н. Свод, 74).
459
См. назв. Свод. С. 97–98. «Прежде нежели приступить к отмене телесных наказаний по суду, – писал в 1862 г. проф. Беляев, – наперед нужно вырвать с корнем самое важное зло русского общества – это розги, пощечины и иные подобные манипуляции, нередко раздаваемые без всякого суда, по усмотрению блюстителей благочиния. От полицейского самовластья всего более страдает простой русский человек. Пока не отнимется у полиции право наказывать без суда, до тех пор отмена наказаний по суду не принесет ожидаемой пользы, ибо простой народ прежде всего приходит в соприкосновение с властью административною и деморализуется более всего самоуправством полиции» (День. № 52). На языке охранителей из «Гражданина» такое самоуправство ныне именуется охранением престижа властной руки.
Самые обстоятельные и энергичные возражения против назначения розог за маловажные проступки представил вышеупомянутый обер-прокурор Н. А. Буцковский [460] , полагая, что они не соответствуют ни одной из целей правосудия. Сущность его соображений сводится к следующему:
а) Во-первых, наказания эти, доведенные по духу нашего времени до незначительного числа ударов для людей, привыкших к грубому обращению и побоям с малолетства и обтерпевшихся в суровой жизни, не составляют страдания, равного причиненному злу, почему не могут служить ни достаточным возмездием за преступное деяние, ни средством для предупреждения его. б) Во-вторых, преступник, которому отсчитали известное число ударов и отпустили на все стороны без надзора и без взыскания убытков, может продолжать свой прежний образ жизни, наводя страх на потерпевшего. в) В-третьих, телесные наказания убивают в нем достоинство человека, всякое чувство чести [461] и поддерживают в нем то неуважение к своей и чужой личности, которое так сильно внедрилось в наши нравы при господстве крепостного права. По справедливому замечанию Бентама, бич в руках блюстителей общественного порядка есть лучшее доказательство жалкого состояния народа. «Благодаря Бога и великого Государя нашего, теперь мы смело можем сказать, – замечает Буцковский, – что вступили на путь, на котором все более и более удаляемся от этой татарской расправы и неразлучного с нею униженного состояния народа. Конечно, великое благо уже то, что теперь удары бича не раздаются произвольно ни из рук помещиков, ни из рук полицейских служителей, но нравственное возрождение народа не может вполне осуществиться, доколе будут существовать хотя и не произвольные, а определяемые правильно организованною судебною властью, однако же все-таки несообразные с достоинством человеческой личности наказания. Неуважение к своей и чужой личности, да это целая бездна зла, неисчерпаемый источник самоунижений и правонарушений!..» Затем Буцковский, устанавливая непосредственную связь между этим недостатком и многими прискорбными явлениями общественной и семейной жизни (грубость, самодурство, торговые обманы и пр.), полагал, что в числе других факторов, имеющих целью поднятие народной нравственности, будет иметь серьезное значение и отмена уничижающих телесных наказаний.
460
В Своде мнений (с. 90) помещен отзыв одного помещика, который, предвосхищая взгляды современных «розголюбов», заявлял, что нужно сохранить розгу из уважения… к мировоззрению народа, который считает ее необходимою. Эксцентричный довод странного народолюбца предвосхищающего умоначертание современных торжествующих «гражданинов», не удостоился даже и обсуждения.
461
«Если в обществе развито нравственное достоинство, – говорит известный французский юрист Росси, – то оно изгонит сеченого из своей среды, и это послужит ему препятствием для снискания пропитания своим трудом, сделает из врага общества навеки. Но подобная страна еще счастлива; хуже там, где только что высеченный принимается в прежнее общество, где наказанному стоит только отряхнуться, чтобы изгладить последние наказания; это свидетельствует о грубости народа, об его отсталости». См. у Таганцева. Лекции, 1458.
Протестуя против взгляда, рекомендующего телесные наказания как наиболее дешевые и наименее отражающиеся на семье виновного, Буцковский проектировал организацию правильных общественных работ, которые могли бы дать средства для содержания осужденных и для вознаграждения потерпевших, и в смысле исправления гораздо были бы целесообразнее, нежели розги.
V
Обсудив поступившие мнения, комитет II отделения Е. И. В. канцелярии составил проект отмены телесных наказаний, несмотря на сильное противодействие реакционной партии, которая старалась эксплуатировать в свою пользу начавшееся в 1863 г. политическое брожение, приглашая после сделанного шага вперед сделать два назад. Но, с другой стороны, новым могучим и просвещенным защитником этой реформы явился только что назначенный на пост военного министра генерал-адъютант Д. А. Милютин.
При обсуждении дела в Государственном совете не только главным, но единственным [462] защитником плети и торговой казни выступил все тот же бесподобный хранитель исторических традиций, «нескладный видом, идеями, деяниями», по выражению Валуева, свирепый министр юстиции граф В. Н. Панин. Читая в мемории Государственного совета суждение одного члена, этого Дон-Кихота «рационального дранья», не знаешь, право, чему больше дивиться – упрямству ли властного рутинера, охраняющего, как святыню, всякую букву действующего правила, узкости ли взгляда черствого бюрократа, всю жизнь проведшего среди занумерованных бумаг, или бессердечию тупого, жестокого деспота, никак не могшего сразу расстаться с плетьми. Чтобы сохранить драгоценный груз от шторма невесть откуда нахлынувших новых нигилистических, гуманных веяний, распространяемых «мальчишками», гр. Панин соглашался выбросить половину груза на жертву «завиральным идеям», лишь бы сохранить другую его половину: гр. Панин стал торговаться, находя возможным допустить не полную отмену плети, а лишь уменьшение числа ударов со ста на пятьдесят:
462
См. Меморию соед. департ. зак. и гражд. от 21 мая 1864 г. № 47.
И то хорошо, сравнительно… с зверем Аракчеевым! Сравнительно с гр. Аракчеевым, гр. Панин делал еще одну уступку. «Преданный без лести» граф Аракчеев требовал экзекуции «сквозь тысячу двенадцать раз без медика», «преданный всею душою» граф Панин по доброте сердечной был против «истязаний».
Живя согласно с строгою моралью,Он никому не делал в жизни зла…Он соглашался на допущение медика с тем, чтобы торговая казнь приводилась в исполнение лишь по удостоверению врачей, что преступник не находится «в болезненном состоянии» (с. 2 Мемории). Разве это не прогресс в «людодерстве?» Но делая эту уступку духу времени и молодому поколению, гр. Панин тем смелее стал на защиту освященного веками позорного орудия мздовоздаяния, ссылаясь, между прочим, и на воззрения народа (вот до чего может довести желание отстоять во что бы то ни стало излюбленную теорию «братьев-криминалистов», – даже до подлого народу спустился брезгливый брамин гр. Панин!), сохранившего в сердце истины нашей веры и смотрящего на наказания, как на искупление греха и средство для успокоения совести.
Весьма любопытно возражение гр. Панина против мнения, полагавшего, что отмена плетей не грозит опасностью общественному порядку, так как с отменою кнута не только не увеличилось, но уменьшилось число преступлений на 20 %. Находя этот процент «незначительным», гр. Панин считал нежелательным ни общее смягчение наказаний наполовину, принятое Государственным советом (с. ю-п), ни в частности отмену телесного наказания [463] для женщин и смягчение наказаний для престарелых и слабосильных преступников заменою тяжких наказаний менее тяжкими. Соглашаясь на такую замену (каторжной работы вместо рудников в заводах и вместо арестантских рот в рабочем доме), гр. Панин предлагал ради справедливости увеличить сроки работ (с. 7). Тут бессердечный кнутофил весь налицо, выступив во весь свой длинный рост («кто неба и ада досягал», по выражению Тургенева) и представ вполне in naturalibus! Хорошо смягчение… приводящее к усилению наказания! Даже бесстрастные страницы официальной Мемории отчасти отражают следы того единодушного негодования, которое должна была вызвать эта фальшивая гуманность. «Если, – отвечали графу Панину его коллеги, чуждые особой чувствительности, а тем паче всяких радикальных увлечений (кн. Гагарин, Кочубей, барон Корф, Литке, Норов, Гофман, Толстой, Муханов), – по слабости сложения или сил наказываемого, признается нужным тяжкие невозможные для него работы заменить менее тяжкими, то было бы несправедливо, уравновесив таким образом самую тягость работ с силами наказываемого, усугублять меру кары продолжением срока» (с. 7).
463
Еще со времени Екатерининского Наказа (см. выше § 1) признавалось аксиомою, что всякое наказание есть зло и должно быть допускаемо лишь в пределах, безусловно требуемых общественною безопасностью. Всякий излишек, выходящий за пределы этой необходимости, – несправедливость. По теории же гр. Панина, наказание – благо само по себе. Им можно отчасти пожертвовать, если ожидается разве уж очень значительное (выше 20 %) уменьшение преступности. Если же уменьшение незначительное или даже вовсе оно не последовало, то уменьшение наказания несправедливо. По этой теории выходит, что если с отменою смертной казни число убийств не только не уменьшилось значительно, а хоть просто не увеличилось – отмена была несправедлива!.. Это уж какая-то стихийная кровожадность, свидетельствующая о переживании первоначальных диких инстинктов, когда у людей «клыки» играли более серьезную роль, чем теперь. Замечательно, что тот же гр. Панин (с.3) с сочувствием отзывается об отмене жестоких наказаний в минувшем столетии. Невольно вспомнишь указание на своеобразное устройство мыслительного аппарата гр. Панина, благодаря которому посылки у него нередко противоречили выводам (см. н. с. Семенова. Т. II, 672).
17 апреля 1863 г. в день рождения Царя-Освободителя был подписан знаменитый указ об отмене телесных наказаний, составляющий одну из самых светлых страниц в истории русского законодательства.
Главное содержание закона 17 апреля сводится к следующему: жесточайшие наказания – шпицрутены или прогнание сквозь строй для военного ведомства, кошки для морского и плети для лиц гражданского ведомства – отменяются вовсе; отменяется также наложение клейм и штемпельных знаков; лица женского пола, кроме ссыльных, вовсе изъемлются от телесного наказания, розги временно были сохранены. Таковы главные пункты этого гуманного законодательного акта, истинные мотивы коего, вследствие необъяснимого недоразумения, попали не в подлинный указ Правительствующему Сенату [464] , а в приказы по военному и морскому ведомствам. В указе Правительствующему Сенату, написанном самым сухим, приказно-шаблонным языком и, к удивлению, почему-то вовсе не содержащем указаний на благородные мотивы, его вызвавшие, такая радикальная мера, как отмена жесточайших телесных наказаний, мотивируется желанием «еще точнее (sic) соразмерить кару оных (наказаний) с свойством и степенью преступления»– фраза, ничего не разъясняющая! – Гораздо больше имеет значения и смысла мотив, помещенный в приказах по военному и морскому ведомствам и мотивирующий указ 17 апреля желанием государя императора «явить новый пример отеческой заботливости о благосостоянии армии и возвысить нравственный дух нижних чинов».
464
Нерешительность и опасения старых партий сказались даже и в заглавии указа: не об отмене телесных наказаний, а «о некоторых изменениях в существующей системе наказаний уголовных и исправительных» (Тимофеев, 122).
Культурное значение указа 17 апреля было громадно как для нашего уголовного права, так и вообще для воспитания нравственной личности гражданина. Если в высших своих ступенях телесные наказания возмущали своею бесчеловечною жестокостью по отношению к истязуемому публично преступнику который, изнемогая, должен был идти сквозь строй или лежать на плахе с изодранною шпицрутенами и плетьми в клочья спиною на потеху и порчу толпы, то в низших своих ступенях оно донельзя принижало личность гражданина, который решительно ничем не был огражден от кулачной расправы и произвольного наказания розгами со стороны административных властей [465] . Отменяя жестокие наказания по суду, законодатель должен был озаботиться отменою «административной расправы», иначе реформа оставалась бумажною, если не в важнейшей своей, то в самой обыденной части. Так и поступил законодатель. «Во избежание своеручных расправ, практикуемых исполнительными властями», вышеупомянутый Комитет предлагал министру внутренних дел принять меры к внушению начальствующим полицейскою частью, что собственноручные побои будут подвергаться строгому преследованию и наказанию. В видах обеспечения более строгого преследования Комитет полагал, что «такие расправы следует передать на рассмотрение не начальства виновных, а общих судов». К сожалению, предложения Комитета в этой последней части не осуществились.
465
Петербургский и московский обер-полицеймейстеры возили с собою в карете плети, называемые подлипиками, и наказывали ими по своему усмотрению (Тимофеев, 192).
Можно ли в настоящее время считать отмену телесных наказаний вполне осуществившеюся? И да, и нет. Недаром на статистическом конгрессе, бывшем во Флоренции в 1881 г., из двух представителей России, пред изумленными иностранцами, один утверждал, что телесные наказания отменены в России, а другой – что они существуют. Пожалуй, оба были правы. Как факультативная мера розги еще фигурировали в Уложении 1866 г. [466] Но с новым изданием в 1866 г. Уложения – в котором впервые показаны отмененными ст. 78, 8о, 81 и 82 Улож., разрешавшие до 1885 г. судам, в случае явной невозможности подвергнуть заключению в рабочем и исправительном домах, тюрьме или под арестом, заменять эти наказания наказанием розгами от трех до ста ударов, – телесные наказания можно признать де-юре окончательно отмененными, так что в судебном порядке теперь нельзя присуждать к наказанию розгами.
466
Замечательно, что, оставив в 1866 г. розги в виде факультативной меры для общих судов, Государственный совет изгнал их еще в 1864 из мирового суда, исходя, во-первых, из того соображения, что для населения, привыкшего с детства к розгам, она лишена всякой репрессивной силы, а во-вторых, ввиду того, что телесное наказание «признано всеми в высшей степени позорным и не соответствующим современным потребностям нашего общества и положительно вредным, препятствуя смягчению нравов народа, которое служит еще более верною охраною общества, чем самая строгость уголовного преследования» (см. Т. LXIX. Дела о преобразов. суд. части в России. Журн. Госуд. совета 30 сентября 1864 г. С. 7). Кто бы поверил, что под этим гуманным журналом 1864 г. стоит подпись завзятого панегириста плети и розги гр. Панина?! Мало того, когда в 1865 г. возник вопрос об освобождении ссыльных женщин от телесного наказания, гр. Панин сделал удивительное сальто-мортале и поплыл по либеральному течению. «Мысль об освобождении от телесных наказаний всех решительно женщин, не исключая даже и ссыльных, от позорного телесного наказания, – писал гр. Панин во второй половине 60-х гг., – заслуживает полного сочувствия и уважения; в деле народного развития и образования, – продолжал он, – вопрос этот так важен, что к осуществлению предположения означенного необходимо принять самые решительные меры» (Суд. Газета 1892. № 50). Но наши быстротечные либеральные веяния не долговечны, и уже в 1866 г. тот же Госуд. совет, и в том числе и гр. Панин, оставили розгу при пересмотре в 1866 г. Улож. – Заметим кстати, что приведенные данные сильно колеблют ходячее мнение о гр. Панине, как о твердыне консерватизма. Вопреки мнению Ю. Ф. Самарина (см. письмо Ю. Ф. Самарина в н. с. Лероа-Болье, L’ homme etc., 56), гр. Панин также счел в 1864 г. нужным заплатить, согласно своей гибкой морали, дань модному тогда официальному либерализму. Г. Лероа-Болье отмечает любопытные факты в семье гр. Панина: сын его был арестован за участие в революционном движении 1861 г., а вдова его была сослана в 1880 г. в свое имение за участие в революционной пропаганде (ibidem, прим.).
Телесные наказания в виде розог остались в военном ведомстве в дисциплинарных батальонах для штрафованных [467] , а также для сосланных в Сибирь в каторжные работы и на поселение. В случае побега или совершения нового важного преступления каторжные подвергаются наказанию плетьми и прикованию к тележке на время от одного года и до трех лет. Но замечательно, что плеть, которая каких-нибудь 30 лет тому назад была самым заурядным явлением в русской уголовной практике и даже вызывала дифирамбы с университетских кафедр, современному правосознанию кажется чем-то столь диким и ужасным, что, из боязни оскорбить общественную нравственность, приведение приговора о наказании плетьми, хотя бы и состоявшегося в пределах Европейской России, совершается обязательно в Азии, в Сибири и притом не публично (ст. 849 Устава о ссыльн. по прод. 1886 г.) [468] .
467
Г. Бушуев пишет во Враче 1897 г. О телесных наказаниях в войсках и в частности останавливается на применении розог в дисциплинарных батальонах. По сообщению одного из врачей, долго служившего в дисциплинарном батальоне, «число заключенных за 18 лет колебалось от 100 до 400 в течение года; за последние 11/2 года от 250 до 300. За последние 4 года производилось ежегодно от 16 до 20 наказаний розгами. В то время как прежде довольно часто наказывали за курение и нахождение табаку и денег, за последние 4 года при более человечном начальнике, чем прежние два, наказывали почти исключительно за дерзость, брань, драки, притворные болезни и особенно за неповиновение. Проступки, дерзости и неповиновения имели место преимущественно по отношению к нижним чинам – унтер-офицерам и фельдфебелям, составляющим низший персонал учителей и надзирателей. И это по той простой причине, что среди заключенных встречается много людей, стоящих по образованию и воспитанию выше, чем их низшие начальники, и следовательно, с более развитым самолюбием». Личные наблюдения г. Бушуева, конечно, тоже говорят не в пользу этих наказаний. «Не далее, как этим летом, мне самому, – замечает он, – пришлось произвести судебно-медицинское вскрытие осужденного рядового, предпочевшего смерть через самоповешение дисциплинарному батальону с его розгами…» Нравственная обязанность военных врачей по мере сил бороться с этим наказанием в войсках. «К сожалению, не всегда спрашивают мнение врача. При наказаниях в дисциплинарном порядке, особенно при назначении небольшого количества ударов обыкновенно даже вовсе не спрашивают. Делается ли это под влиянием стыда перед врачом или обусловливается боязнью, как бы тот не наложил своего veto на сечение, не берусь решать. Вернее все-таки первое предположение. Число любителей “всыпать”, “закатить”, “влепить” столько-то горяченьких солдату редеет с каждым днем. Будем надеяться, – говорит г. Бушуев, – что и эти любители и “охотники до кулачной расправы” скоро вовсе переведутся в русской армии. Пока же будем широко пользоваться правом своего veto, где только возможно. А где нельзя, там будем следовать примеру великого врача-подвижника Гааза, будем просить и молить за провинившихся!»
468
В интересной лекции, прочитанной М. А. Стаховичем в г. Орле 17 декабря 1894 г., он передает историю мучительного «прута», налагавшегося на незакованных арестантов и отмененного вследствие заступничества доброго гения арестантов, великого гуманиста, доктора Ф. В. Гааза (отметим, кстати, людскую неблагодарность: одна из московских больниц, где был главным врачом благодетель бедных больных Гааз, при жизни его была наименована народом Газовской, и о ней говорили: у Гааза – нет отказа. После смерти «забыли» официально утвердить это наименование, и оно вышло из употребления). Неизвестно, каким путем пришло в Россию это изобретение испанской инквизиции. Оносостояло из железного стержня около 8-ми верш, длиною и около 10 фун. весом, один конец имел головку, другой ушко, в которое продевалась дужка замка. На руку арестанта повыше кисти надевали запястье, а сквозь б или 8 запястьев пропускали стержень, навешивали и запирали замок, ключ от которого следовал в запечатанном пакете, который раньше прибытия на этап никто не имел права вскрывать, что бы в пути ни случилось. Конвойный по своему усмотрению набирал пары: старые и молодые, великорослые и малорослые попадались иногда на один и тот же прут. Легко понять, каким мучительным истязаниям подвергались следовавшие таким образом арестанты. Заметьте, что то были не всегда преступники (каторжные шли в кандалах, что было гораздо легче), а попадались и возвращаемые на родину по просрочке паспортов или по воле помещиков, попадались дети, наконец. В таком виде перегонялось в России ежегодно до 10 тысяч человек! И ни один голос не поднялся против этой меры, в защиту страданья людского, покуда Гааз не предпринял своей борьбы. Она длилась с августа 1829 по февраль 1838 г. Нельзя не подивиться одинаково как твердому мужеству и убедительности Гааза, так и заносчивому упорству его главного противника, начальника корпуса внутренней стражи, генерала Капцевича. Добрым гением Гааза был светлейший князь Голицын, заступником Капцевича являлся военный министр. Гааз доказывал, что прут – прямое истязание, что благодаря ему запястье протирает руку до кости неперестающим трением, вызываемым всяким движением одной из прикрепленных к нему рук, что на всех прикованных руках образуются раны, опухоли, и кожа бывает содрана, что при нем нельзя надевать рукавиц, и арестанты отмораживают пальцы, а холод надручника причиняет страшные мучения; что, благодаря запертому ключу, если в дороге занеможет или устанет арестант, остальным приходится тащить его весь перегон до этапа на своих израненных руках, так как всех посадить на повозку невозможно; что ночью не могут иметь покоя потому, что движение одного чувствуется всеми, и когда одному надо выйти, должны вставать все; что обязательная близость, наконец, вредно отзывается на нравственность арестантов. Капцевич ссылался на отзывы, данные подчиненными ему начальниками этапов, уверявшими, что на прутья от арестантов жалоб не поступало. Он говорил, что начальство знало, что делает, устанавливая отличие между пересыльными, идущими на пруте, и каторжными, следовавшими в кандалах. Под конец Капцевич прямо нападал на Гааза, называя его «утрированным филантропом», «капризным чудаком», «сумасбродным фанатиком, вечно обманываемым арестантами», и требовал несколько раз удаления его от занимаемых им должностей. Капцевич из ненависти к Гаазу забраковал изобретенные им кандалы и заменил прут целью, несмотря на то, что это новое изобретение продолжало мучения прута: руку нельзя было класть за пазуху и спать нельзя было ни рядом, ни головами вместе. В 1838 г., благодаря твердому заступничеству и авторитету князя Голицына, Гааз одолел: прутья были отменены, но по смерти в 1844 г. обожаемого всей Москвой за свои высокие качества ума и сердца генерал-губернатора защитники прута восстановили своего любимца, и он просуществовал до 1868 г., когда в благодетельное царствование императора Александра II прут был отменен окончательно («Русский Инвалид», 2 марта 1868. № 59). Любопытная подробность: прут был отменен по настоянию того самого ведомства – военного министерства, которое так упрямо его защищало. В1897 г. А. Ф. Кони напечатал превосходную биографию Гааза. В том же году возникла мысль о сооружении ему в Москве памятника.
В совершенно ином положении находится родная розга. Она еще не считается способною оскорбить атмосферу и территорию цивилизованной Европы. Розга допускается по уголовным делам, подсудным волостному суду, и признается целесообразным институтом для выколачивания недоимок. Область ее применения широка и бесконтрольна. При отмене телесного наказания в 1863 г., розга была сохранена, главным образом, в силу того соображения, что нежелательно было поколебать изданное незадолго перед тем (см. ниже) Полож. о крест. 19 февраля 1861 г. [469] С другой стороны, Комитет II Отделения полагал, что уничтожение розог в крестьянском быту должно быть достигнуто не (?) путем прямой отмены этого наказания, а посредством внушения (кем?) обществами, что им полезнее употреблять провинившихся в какую-нибудь работу, чем подвергать их телесному наказанию. Судя по существующей практике волостных судов в течение истекших 30 лет, нужно думать, что внушение делалось недостаточно убедительно или оно парализовалось другими неблагоприятными явлениями [470] .
469
См. Т. LXIX. Дела о преобраз. суд. части. Ст. 6.
470
Говоря об отмене телесных наказаний, назначаемых по суду, г. Ровинский указывает, что в других сферах розги действуют по-прежнему; впрочем, недалеко то время, когда с уничтожением личной подати (курс, подл.) с татарскою круговою порукою (id.) перестанут действовать и административные розги (это оптимистическое ожидание, высказанное в 1881 г., к сожалению практикою и законодательством-законоположением 12 июня 1889 г., – было опровергнуто); а то курьезно смотреть, говорит он, как на суде какой-нибудь «аблакат» из кожи вон лезет, чтобы сбавить своему клиенту месяц – другой ареста, а за стенами суда не по чем распорядительному становому всыпать тому же клиенту за податную недоимку сотни три соленых розог, только не самому, а по приговору общества или волостных судей, которые о таком приговоре только через год узнают (см. н. с. Ровинского, V, 324, прим. 273).