Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Память этих честных общественных и государственных деятелей, способствовавших благополучному исходу реформы, «пред которой, – по замечанию тверского комитета, – бледнеют все доселе представляемые нам не только русскою, но и всемирною историей», бесспорно перейдет на страницу истории русской культуры.
Имена этих благородных, мужественных и бескорыстных сеятелей «разумного, доброго, вечного» на пользу родины и человечества [405] , этих доблестных сподвижников Царя-Освободителя, навсегда сохранятся в признательной памяти призванного к жизни в 1861 г. [406] русского народа и свято будут почитаться со временем, когда народ придет в возраст, разум и сознание; когда наступят, наконец, те ясные, красные дни, которых он ждет не дождется в течение долгих веков, и зарю которых он так горячо [407] приветствовал первыми умильными радостными слезами в святой [408] , великий день объявления воли, в эту «счастливейшую, по выражению академика Пекарского, в жизни каждого честного человека минуту» [409] нарождения свободы народной…
405
Старый эмигрант Н. И. Тургенев (1871), – один из немногих декабристов, доживший до счастливого момента осуществления грезы своей молодости, до «воли», – получив экземпляр изданий Редакц. комиссии, писал Н. А. Милютину: «Помимо громадности положенного труда, все беспристрастные люди должны вспомнить теперь и оценить значение нравственной борьбы, которую эти честные и добросовестные труженики (члены Ред. ком.) должны были нести против стольких враждебных влияний. Чрез это их заслуги пред Россиею и человечеством получают новое значение, еще более крупное и блестящее. Кроме того, в Трудах Ред. ком. я вижу неопровержимое доказательство тому, что в России можно задумывать и выполнять самые крупные реформы. Что касается меня, я никогда в том не сомневался; но теперь доказательство так очевидно, что оно должно убедить всех и каждого». (Н. С. Лероа-Болье, 91).
406
В письме своем к кн. А. Ф. Орлову от 14 февраля 1859 г. Я. И. Ростовцев замечает, что «Государь создает русский народ, которого доселе в отечестве нашем не существовало». Что в отзыве нет никакого преувеличения, это лучше всего видно из характеристики г. Валуева, по которой дореформенная Россия оканчивалась XIV классом.
407
«Сердце мое билось, – писал бывший дворовый, передавая впечатления дня объявления, воли, – при виде этих простых, но восторженных и оживленных мыслию лиц! Радостно я думал: этакое пришло время, что все оживает, все в движение приходит; что было вещью, то ныне стало существом, что было безмолвно, теперь стало говорить! Ведь, как эти люди просветлели, как воодушевились и как живо говорят их восторженные лица о их способности трудиться, работать, промышлять копейку и беречь ее на черный день (замечено было, что в ожидании объявления воли медная монета, единственно доступная народу, стала уменьшаться в обращении к 1860 г. См. н. Материалы, II, 343). Я глубоко убежден, что этот класс не осрамит себя. Да, я в этом уверен, потому что в них цела душа, цела вера, цела любовь ко всякому доброму делу» (Моск. Вед., 1861. № 56, и марта и 27 февраля).
408
Тот же литератор – дворовый о чествовании «святого» дня 5 марта писал: «Одни говорили – нужно во всяком селении установить, чтобы день объявления свободы был празднован молебствием с поднятием образов за благоденствие Государя Императора и России; другие говорили – с того дня открыть сбор на какое-нибудь богоугодное заведение, названное именем Государя Императора. С каким восторгом и чистосердечием говорилось это – я не могу здесь передать». (Там же). Крепостники старались заглушить мысль не только о церковном, но и о светском праздновании «гражданского воскресения». Мысль об установлении гражданского празднества в память освобождения была поднята в 1900 г. одною петербургскою либеральною газетою. Московские Ведомости (1890. № 69) страшно обиделись на это предложение, заявив, что можем «мы, а не вы, устраивать празднество 19 февраля». Под мы Моск. Вед. разумеют «послушное и великодушное дворянство», помогшее совершить «подвиг» освобождения. Положим, о содействии дворянства прагматическая история приходит к иному заключению (см. вышеприведенную (с. 122) ироническую отметку Александра II: «Хорошо доказало», но пусть правы будут Моск. Ведом., зачем же дело стало? Почему эти «мы», от имени которых они говорят, в течение 40 лет не собрались ознаменовать величайшее событие русской истории?
409
См. сборник «Братчина», статья академика Пекарского, 221.
Вспоминая спустя много лет и после многих печальных разочарований и грозных потрясений это благодатное и радостное время объявления воли, продолжавшее сиять, как светлая путеводная звезда царствования Александра II, Государственный совет в своем юбилейном адресе отмечал ряд законодательных мероприятий, обновивших весь строй государства, и память о коих «останется неизгладимою в летописях нашего отечества», а величайшему из них – освобождению крестьян он посвятил следующие умильные, но чуждые лести строки: «Великое, святое дело совершилось. Никому не знать и не счесть, сколько крестных знамений положено за Государя миллионами освобожденных людей, сколько теплых молитв вознесено к Богу, сколько горячих, радостных слез оросило русскую землю. Наименование Освободителя в благодарной памяти народной, связанное с именем Александра II, будет навсегда красноречиво-простым свидетельством того, что прочувствовано русскими сердцами» [410] .
410
Русский биограф, словарь, 875.
II
Отмена телесных наказаний
Страны и времена, в которых казни были самые лютейшие в употреблении, суть те, в которых соделывалися беззакония самые бесчеловечные. Искусство (опыт) научает нас, что в тех странах, где кроткие наказания, сердце граждан оными столько же поражается, как в других местах жестокими.
Право телесного наказания, данное одному над другим, есть одна из язв общества, есть одно из самых сильных средств для уничтожения в нем всякого зародыша гражданственности и полное основание к непременному и неотразимому его разложению.
Глава третья
Отмена телесных наказаний
(справка к 30-летию)
Чем человечнее будете поступать с преступниками, тем человечнее будут и они, и тем чувствительнее будет для них всякое благоразумное, а не скотское наказание.
Словно в сказке какой: Россия в 1863 году из битого царства вдруг небитое стало!..
I
17 апреля 1818 г. в Кремле Московском, в Николаевском дворце родился у великого князя Николая Павловича первенец Александр. Новорожденного поэт Жуковский напутствовал по какому-то вещему наитию на предстоящий жизненный путь, величие которого в эту минуту никто не мог предвидеть (наследником престола в то время считался, как известно, старший брат Николая I, великий князь Константин Павлович), замечательными стихами, коих «пленительная сладость, – по слову Пушкина, – прошла веков завистливую даль». Жуковский, между прочим, говорил:
Да встретит он обильный честью век,Да славного участник славный будетДа на чреде высокой не забудет:Святейшего из званий-человек.Исполнилось трогательное, воистину благочестивое пожелание гуманного поэта: ровно через 45 лет, день в день 17 апреля, этот младенец, уже ставший мужем и стяжавший на обоих полушариях славное, великое и завидное наименование Царя-Освободителя, исполняя напутствие человеколюбивого поэта, а впоследствии и наставника, дал в день своего рождения [411] жизнь одному из величайших и человечнейших законодательных актов – благодетельному закону 17 апреля 1863 г. о полной отмене жестоких телесных наказаний в гражданском ведомстве, в армии и во флоте.
411
Чуткое признательное народное чувство, несмотря на отсутствие всякой официальной помпы, по случаю объявления человеколюбивого Указа 17 апреля, само, по собственной инициативе, инстинктивно сблизило место и день рождения виновника милосердного закона с днем его издания. «В Москве 17 апреля, – заносит в свой дневник проф. Никитенко, – был невыразимый народный энтузиазм. Народ потребовал, чтобы молебен был отслужен на площади против окон тех комнат дворца, где родился Государь. Народ пал на колени и молился за Россию и Государя. Очевидцы говорят, что это было зрелище великолепное и трогательное» (см. Записки и дневник Никитенко. Т. II, 380). Любопытно, что этот факт пройден совершенным молчанием Моск. Ведом., только что перешедшими к Каткову и Леонтьеву. Положим, в то время газета была поглощена польскими делами, но находила же она время и место для выставки «кохинхинских кур» и т. п. важной материи (см. Моск. Ведом. № 82–85 за 1863 г.). 14 мая 1893 г. на помянутой площади производилась закладка памятника Александру II, сооруженного по проекту художника П. В. Жуковского, сына поэта.
«Сил прибывает, – писал по поводу этого закона И. С. Аксаков. – Еще гора свалилась с плеч, еще тяготы меньше. Удрученный бременем, богатырь выпрямился… Благо тому, кто облегчил его бремя, кто снимает гнет с Русской земли! Плети, шпицрутены, клейма, торговые казни – все это было, всего этого уже нет, все рухнуло в темную бездну минувших зол пережитого русского горя! Долой, – гласит между строк Государев Указ Сенату, – все оружия истязания и срама, долой сейчас же, немедленно по получении указа [412] ! Вон из нашей речи, вон навеки вся эта терминология, эти выражения, с которыми так постыдно свыклись наши уста и наш слух, эти „сквозь строй“, „засечь“, „перепороть“ со всеми их бесчисленными, отвратительными вариантами! „Заплечному мастеру“ нет уже дела в Русской земле». Пишущий эти строки помнит то время, те тяжелые пережитые им ощущения, когда по обязанностям судьи с добросовестностью молодого юриста он подписывал «законные» приговоры о предании женщин на всенародный позор, на торговую казнь. С ужасом восстановляя в нашей памяти картину минувшего, мы тем живее ценим добро, дарованное указом, невольным умилением проникается сердце! Легче дышится, вольнее живется, слышишь рост Русской земли: сил прибывает… А еще сколько их может прибыть? Еще целые источники новой силы таятся, нераскопанные или засоренные тиною и илом… Еще не совсем снята печать молчания с наших уст, еще робеет русское слово [413] .
412
Это радостное чувство оказалось у всех, кроме, конечно, закоснелых консерваторов-кнутофилов. «Когда я получил извещение, – пишет бывший губернатор Ден, – что Государь окончательно приказал отменить телесные наказания, слезы брызнули из глаз, я послал гонцов во все уезды, чтобы остановить исполнение приговоров на прежнем основании» (История телесных наказаний. СПб., 1897. Тимофеева, 123).
413
См .День, 1863. № 17. Занося в свою летопись Указ 17 апреля, Современник писал: «Мы твердо уверены, что ни одно государство не может надеяться на процветание в будущем, если не уничтожить в себе старых институтов, задерживающих ее ход, если не откажется от старых преданий и тенденций узкого эгоизма и не станет на штандпункт человечески народных интересов. Вот почему, желая желанием пламенным славы и счастья нашему отечеству, мы с восторгом приветствуем всякую законодательную меру, имеющую целью просвещение масс, гуманизирование их нравов, распространение благосостояния. Современник, 1863. № V, 182.
Эта могучая победа милосердия, благородной отважной веры в силу добра и доверия к человечным инстинктам «вчерашнего раба» была вместе с тем крупною победою честных и человеколюбивых друзей народной свободы над тупыми, мнительными и своекорыстными консерваторами, которые приходили в ужас при одной мысли об отмене плетей и розог тотчас после объявления воли. Благополучное повсеместное за небольшими исключениями объявление воли, вопреки трусливым и близоруким карканиям представителей крепостного лагеря, пророчивших России все ужасы революции и пугачевщины, сильно окрылило сторонников решительных либеральных реформ. Правда, собственно крестьянской реформе нанесен был довольно чувствительный удар удалением в апреле 1861 г. от дел министра внутренних дел гр. С. С. Ланского и его товарища, точнее руководителя и вдохновителя, Н. А. Милютина; но делая эту уступку в лицах, правительство явственно выражало намерение выступить открыто на путь постепенного обновления нашего законодательства, ставшего особенно неотложным именно вследствие отмены крепостного права – этого коренного устоя старого порядка. В числе других поставленных на очереди реформ (земской, судебной, университетской, цензурной и пр.), первою получила движение и решение реформа уголовного права. Публичное дранье и истязанье на площадях, часто до полусмерти плетьми и розгами без различия пола и возраста, бесчеловечное прогнание сквозь строй, справедливо приравнивавшееся к жесточайшим видам смертной казни, наложение, тоже публично, клейма, – таковы были характеристические черты уголовных наказаний, действовавших в России всего 30 лет тому назад [414] .
414
Чуждый всякой сентиментальности и либерализма, сенатор Лебедев так характеризует это недавнее «доброе старое время»: «Повсюду только и слышно: плеть да кнут, ссылка и каторга». (Русский Архив, 1893).
До издания гуманного Высочайшего Указа 17 апреля 1863 г. телесные наказания всевозможных видов и степеней составляли основу нашей карательной системы, корни коей восходили к Уложению «тишайшего» царя Алексея Михайловича 1649 г [415] .
Различие между Уложением 1648 г. и Уложением 1845 г. сводилось, главным образом, только к постановке института смертной казни. Тогда как первое назначало смертную казнь в 60 статьях, Уложение 1845 г. ограничивало применение ее тремя – четырьмя случаями, введя, однако, ее впервые в виде общего правила за важнейшие политические преступления. Кроме того, первое назначало в 140 случаях наказание кнутом, смертельный исход которого был явлением весьма обычным. Таким образом смертная казнь, в теории отмененная еще указами 1753–1754 гг., до 1845 г. фактически процветала в квалифицированном, т. е. утонченно-жестоком виде. Уложение 1845 г. кнут заменило трехвостною плетью. Впрочем, для военных и ссыльнокаторжных оставлен был тот же кнут в виде палок или шпицрутенов.
415
См. Сергеевского. Наказание в русск. праве. С. 162. См. также Тимофеева. История телесных наказаний. СПб., 1897.
Судебник Ивана III в 1497 г. впервые ввел заимствованные у татар телесные наказания. До виртуозности довело их Уложение 1649 г., назначив их более чем в ста случаях и в шести разных видах: 1) битье кнутом, 2) битье кнутом на козле, 3) битье кнутом нещадно, чтоб другим было неповадно так делать, 5) битье кнутом на торгу, 6) битье кнутом, водя по торгу, иногда по три дня и больше. Кроме того, Уложение «тишайшего» царя назначало отрезанье руки, ноги, носа, ушей, губ, распарывание ноздрей. Петр 1 для военных придумал «легкое наказание» – 1) ношение оружия (нагрузят на провинившегося ружей десятка два, поставят несчастного так, чтоб и ногой не переступил – стоит иногда часов 5 или 6). Сам я в малолетстве видел, – рассказывает Беляев, – как от такой стойки люди падали и после были отправляемы в лазарет. Нечего сказать, наказанье легкое и назначалось-то за великие провинности, например, солдатик испортил фронт, выдался вперед или очень подался. Другие, введенные Петром наказания были: 1) закованье в железо ног и рук; 2) посаженье на деревянного коня; 3) прогулка по деревянным кольям; 4) батожья (по усмотрению командира без счета). (См. статьи проф. И. Д. Беляева: «Своевременна ли отмена телесн. наказ.». День, 1863. № 51 и 52).
В губерниях Эстляндской и Лифляндской вместо плети действовали «пиррутены» (прутья), вероятно, нечто очень близкое к шпицрутенам, судя по тому, что 100 ударов плетьми по легальному тарифу признавались равными 30 пиррутенам и исполнялись в три воскресенья, по десяти на каждое (см. подробности этого отдела «кнутологии» в примеч. Ст. 21 Улож. о наказ., изд. 1857 г.).
Сущность произведенной в 1845 г. карательной реформы, приветствованной необыкновенно пышно с кафедр тогдашнею пресмыкающеюся «кнутофильскою» наукою [416] , в лице известных братьев-криминалистов, сводилась, по одной меткой характеристике, к следующему. Еще кнут, – писал маститый ученый Д. А. Ровинский [417] , —мало-помалу сокращался в числе ударов, а впоследствии и вовсе разменен на плети, которые в свою очередь сперва приведены в систему, потом усовершенствованы и отрехвощены [418] и, наконец, со спины спущены на более мягкие части, а шпицрутены, это дьявольское изобретение бездушного немца, не только оставались и после человечного указа 1801 г., но еще обогатились введением новой «Аракчеевской манеры», наглядно характеризующей кровожадного наперсника державного ученика сантиментального Лагарпа (см. ниже).
416
Щедрин дал этим типичным панегиристам всякого статус-кво едкую характеристику, которая применима и к иным современным гибким криминалистам (см. главу IV).
На Брюссельском конгрессе криминалистов в 1849 г. Цеэ заявил, что Россия не остается позади просвещенных народов и уничтожила «ужасное орудие наказания» – кнут. Это заявление было покрыто аплодисментами. Один из членов заметил, что кнут только заменен плетью, на что Цеэ возражал, что плеть нельзя и сравнивать с кнутом. Председатель собрания указал, что одобрение собрания могло относиться лишь к отмене кнута, но не к одобрению плети (Тимофеев, 176).
417
См. Русские народные картины Д. Ровинского. СПб., 1881, V, 322–323.
418
Хвост кнута состоял из белого сыромятного ремня, длиною в 13 вершков, шириною 6/8 вершка. Он был тверд, как кость, и загнут с обеих сторон в виде желобка. При ударах острые края должны были приходиться к спине наказываемого. Сила ударов была такова, что он пробивал мясо почти до костей. После нескольких ударов меняли кнут, так как ремень размягчался от крови. В час давали не более 20 ударов, так что торговая казнь иногда длилась от восхода до захода солнца.
Плетиво плети состояло из столбца, 6 вершков длиною, с тремя хвостами, в 1 аршин и 4 вершка длиною. Хвосты оканчивались узлами. Столбец и хвосты сделаны были из цельных ремешков, нарезанных из куска толстой кожи (см. н. с. Сергеевского. С. 170–171).
Розги употреблялись (в Польше) из березовых и ивовых лоз или прутьев, толщиною в гусиное перо, длиною от 2 до 21/4 аршин, связанных по 4 вместе; потоньше и покороче избираются для женщин и для слабого сложения (см. Отзыв намест. Ц. Польского в Юрид. Вестн., 1892. № 1 и 8. С.497). Как мужчин, так и женщин били по задней части тела. В Остзейских губ. били по спине, а в Дерпте по задней части и по ляжкам (там же, 408).
Местом наказания в Москве была сначала Красная, потом обыкновенно Конная площадь (см. Н. С. Сергеевского. С. 149–164). На Красной площади была наказана в 1768 г. известная своими зверскими поступками с крепостными Салтычиха (гладила девушек горячим утюгом) вместе с соучастниками ее, ее же людьми и попом, которые тут же были биты кнутом. Секли также чуть не на всех площадях Москвы: Арбатской, у Патриарших прудов, Цветного бульвара и т. д. Нынешнею осенью, писал проф. Беляев в 1862 г., производилась экзекуция на Арбатской площади над одним грабителем; дело обстояло как следует, народу было тьма, секли сообразно с долгом службы – исправно; из жителей многие отворачивались, у других кружилась голова, были и такие, с которыми делалось дурно, а между тем в это время мошенники в этой же толпе шарили по чужим карманам, обрезывали цепочки и вовсе не обращали внимания на то, что их товарища бьют до костей и т. п. Автор не без остроумия сравнивает такой способ устрашения с тем, как вешают на шесте в огороде убитую ворону, что, однако, не мешает другим воронам обирать огород (№ 52 Дня, 1862).
По Уложению 1857 г. телесное наказание составляло для лиц непривилегированных необходимое дополнение всякого уголовного наказания, начиная от тяжкого уголовного и кончая легким исправительным. При ссылке в каторжную работу назначалось публичное наказание от 30 до 100 ударов плетьми чрез палача. Вслед за этим производилось клеймение, наложение штемпельных знаков или клейма, т. е. постановление «так же публично и чрез палача определенным для того способом», как выражается ст. 160 Улож., на лбу и щеках трех букв: К. А. Т. (т. е. «каторжник»), с принятием мер, как гласит ст.544 т. XV ч.2, «указанных для предупреждения вытравления наложенных знаков» [419] . Публичное наказание плетьми назначалось и при ссылке в Сибирь на поселение. При отдаче в арестантские роты назначалось от 50 до 100 ударов розгами чрез полицейских служителей. Розгами же заменялось и кратковременное тюремное заключение и арест.
419
Варварские подробности клеймения см. у Тимофеева. С. 142–147. У него же см. описание крестообразной «кобылы» или «кобылки» (как она деликатно именовалась официально), на которой производилось наказание кнутом. См. у него же. С. 162–165.
Клеймение введено было законом 21 июля 1845 г. В 1846 г. Медицинским советом была составлена инструкция фельдшерам для наложения клейм, разосланы инструменты, состав для натирания знаков (смесь из индиго и туши) и рисунки руки и лопатки с указанием места, где надлежит ставить клейма. Клейма стирались от времени и за это привлекались к ответственности уездный стряпчий и врач. Медицинский совет с прискорбием указывал в 50-х гг., что «нет такого средства клеймения, посредством которого знаки оставались бы неизгладимыми, что, по крайней мере, при настоящем состоянии науки (вот для чего она была нужна в доброе старое время!) оно признается недостижимым (увы!) и что даже каленое железо, употреблявшееся во Франции в исключительных случаях, не вполне соответствовало ожиданиям. Но впоследствии, т. е. с началом освободительной эпохи, Медицинский совет получил возможность заступиться «за права науки и достоинство врачей». Обязанность врача, писал Совет в 1861 г., облегчать страдания; для успешного исполнения ее он должен пользоваться доверием общества. Каким образом можно фельдшера обращать в палача, а врача в его пособника? «Легко понять, как будет встречен в образованном обществе врач, прибывший с лобного места и принимавший личное участие в занятиях палача, или фельдшера, вытравлявшего клейма». (См. Свод мнений и замечай, по вопросу об отмене телесн. наказ. С. 63–65).