Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
Рядом с началом самоуправления Тверской комитет выдвигает как лучшую гарантию для правильного действия местных учреждений строгое разделение властей, произведенное на всех ступенях управления, учреждение гласного независимого суда и суда присяжных, а также установление непосредственной ответственности перед судом чинов администрации за преступления по должности без предварительного испрошения разрешения начальства.
Указав на необходимость разделения властей в интересах успешного действия их, в частности относительно низшей ступени власти, Комитет возражает против мнения, будто в низших должностях от деления властей они мельчают и теряют значение. При самостоятельности управления, при личной ответственности должностных лиц за свои действия и при уничтожении раболепного подчинения, замечает Комитет, никакая должность не теряет своего значения: человек чувствует, что он необходимое звено в целом, и при личной инициативе видит наделе свое значение.
Необходимость учреждения независимого суда мотивируется так: исполнительная власть имеет в руках материальную силу, что же касается суда, то он должен иметь силу нравственную-назначение суда заменять материальную силу идеею права. Правительство, учреждая суд, как бы ставит посредников из среды самих граждан между собою и лицами подвластными. Этим правительство придает особенное могущество судебной власти, которое в свою очередь поддерживает значение правительства.
Затем Тверской комитет указывал на необходимость учреждения суда присяжных. Против возражения о неразвитости [393] народа, в записке А. М.Унковского, между прочим, приводились следующие доводы: «Что значит: недостаточно развить [394] , и какая нужна степень развития для наглядного суждения факта по совести и здравому смыслу? Присяжным именно это только и нужно, а русский народ, конечно, не имеет недостатка ни в здравом смысле, ни в добросовестности. Суд присяжных, суд гласный и по совести, требует в судьях гораздо менее умственного развития и образования, нежели всякий другой суд, а тем более наше сложное судопроизводство; поэтому можно сказать, что); нас возможен только суд присяжных, и менее всего возможно настоящее судопроизводство». Далее, указывая на то, что старые заседатели просто прикладывали печати к приговорам или снимали шубы с почетных посетителей, Записка продолжает: «Устройте самостоятельный суд, независимый от исполнительной власти и притом словесный и гласный, т. е. суд присяжных (потому что другого независимого суда на свете нет и не бывало) [395] , и те же люди окажутся способными к произнесению приговоров; это ясно, как день, и противиться этому благодетельному учреждению могут только те, которым бессудность и безнаказанность выгоднее [396] ».
393
У этих людей (противников радикальных реформ), писал Катков в 1860 г., всегда на языке незрелость общества, неразвитость народа, негодность породы и т. п. Они думают, что дело пойдет лучше, если давать лучшее устройство понемногу. К сожалению, они забывают, что всякая система может развиться и принесть пользу только тогда, когда взяты ее начала во всей их истине и полноте. Русс. Вест., 1860 г. № 2.
394
Извлечения из Обзора приведены выше в первой главе; тут приводятся соображения из Записки А. М. Унковского. Эта обширная записка, заключающая едкую и меткую характеристику нашего дореформенного строя, была представлена от имени тверского комитета депутатом А. М. Унковским в Редакц. комисс. Весьма интересное извлечение из нее приводится в н. с. Иванюкова, на с. 346–363 (опечатка 343). Записка целиком была напечатана за границею в № 9 Голосов из России, издававшихся Герценом и Огаревым.
395
Как известно, впоследствии, т. е. вскоре после «19 февраля», когда прозрели на время самые безнадежные слепцы, истина эта настолько стала для всех очевидною, что даже сам гр. Панин вотировал в 1862 г. (см. Дело о преобраз. суд. части. Т. XIX) в Государственном совете за суд присяжных, причем заявил, что действительно независимым может быть только суд присяжных.
396
Такие консерваторы, отстаивающие выгодные для них застарелые злоупотребления, по верному замечанию Д. А. Ровинского, стары, как мир (см. Русс, народ, картины. Т. V, 325, прим. 375).
Относительно гласности Комитет ограничивается следующим кратким, но патетическим замечанием: «Публичность и гласность! Два великие слова! Свет разума и истины! Комитет не осмеливается говорить в доказательство их необходимости, вполне уверенный, что Государь, поднявший вопрос об уничтожении крепостного права, не оставит без применения этих великих начал».
IV
Свою замечательную Записку Тверской комитет заканчивает такими словами: «Комитет свято исполнил свое назначение. Не обманывая ни верховной власти, ни владельцев, ни народа, он изложил добросовестно и с полною откровенностью свой взгляд на предстоящую реформу и убежден, что составленное им положение представляет единственный (курсив подлинника) мирный путь к освобождению крестьян, который, охраняя интересы всех сословий, ведет к развитию производительных сил и могущества государства».
И в этих словах не было и тени преувеличения. Трудно представить себе, что бы вышло, если бы освобождение крестьян состоялось без наделов и не в том либеральном духе, какой был рекомендован Тверским комитетом. С другой стороны, чтобы судить о значении предложенных Тверским комитетом общих реформ, достаточно сказать, что, например, суд присяжных еще в 1859 г., т. е. в самый год составления Положения, вызывал в официальных сферах панический страх, и Государственному совету строжайше воспрещено было затрагивать этот вопрос. Что касается предположения о непосредственном подчинении суду преступлений по должности, то оно и некоторые другие меры до сих пор остаются pium desiderium… Вот почему историк крестьянской реформы проф. Иванюков был вправе сказать, сравнивая тверское Положение с другими, что Тверской комитет представил не только относительно лучший, но и абсолютно разумный и либеральный проект освобождения крестьян (с. 187).
Но эти же крупные достоинства тверского Положения вызвали злостные и ожесточенные нападки со стороны членов плантаторского меньшинства Тверского комитета. Так, депутат поручик Веревкин в отдельном мнении заявлял, что Положение предлагает сделать «судорожные революционные скачки», и чтобы не оставалось никакого сомнения относительно этой инсинуации, автор отдельного мнения спешит прибавить, что «скачки эти угрожают породить в нашем отечестве те же революционные сцены, которых нельзя не ужасаться, читая новейшую историю Франции» (с.4) [397] . Депутат Кудрявцев, критикуя Положение, между прочим, писал: «Каждая волость управляется парламентом, в каждом уезде парламент, в губерниях, вероятно, будет то же, и тем же, конечно, должно кончиться в средоточии государства; итак, в основание управления положена централизация (sic!), обусловленная парламентаризмом. Необходимая обстановка этого гиганта также налицо; суд гласный, словесность судопроизводства, разделение властей и в заключение суд присяжных; одним словом, на место России появляется западное государство. Милостивые государи, господа большинство! Не слишком ли далеко зашли вы на пути преобразований?..» [398] .
397
Обезумевшим крепостникам примерещились и не такие ужасы. Один из них писал: «Вместе с дарованием крестьянам вольности Государь подпишет многим и многим тысячам помещиков смертный приговор. Миллион войска не удержит народ от неистовств» (Русс. Стар., 1897. XI, 238). «Над нами, – писал другой, – топор висит на волоске и скоро упадет на наши шеи, а именно через освобождение крестьян». (Там же). По поводу этих трусливых причитаний крепостников пишет другой помещик-либерал: «Теперь не знаю, чему удивляться: или этой закоренелой дикой привязанности к устарелой рутине, или тому спокойствию и законному терпению крестьян, с которым они ожидают свою эмансипацию; все они об этом знают, в народе носятся нелепые толки, но он молчит, работает по-прежнему, ждет царского слова и исполнения его посредством законных властей» (350, там же).
398
Привязанность консерваторов, вроде Кудрявцева и Ко, к крепостному праву была так непоколебима, а с другой стороны невежество их было так беспредельно, что отмена его, по их уверению, грозила России всевозможными бедствиями: прекращением вывозной торговли, низведением России на степень второстепенной державы, внутренними потрясениями и пр. До чего разыгрывалась фантазия крепостников можно судить по отзыву депутатов второго призыва, данному пред редакционной комиссией. Свидетельство это имеет особое значение, как коллективное заявление 36 депутатов дворянства и, стало быть, могущее быть рассматриваемо как правильное выражение мнения большинства дворян. В проектированном комиссиею наделе депутаты усматривали «постоянную коалицию работников, угрозу умственному труду (?) и капиталу, остановку земледельческой работы» и пр. Не меньше ужасов предвидели они и от лишения помещиков вотчинной полиции и предоставления крестьянским обществам самоуправления. «Мы с трудом можем вообразить, – писали 36 депутатов, – как будет управляться нынешнее крепостное население, распределенное на ю000 каких-то республик, с избранным от сохи начальством, которое вступает в отправление должностей по воле народа и, не будучи в силах сохранить благодаря демократическому своему строю, общественный порядок будет развивать в членах общины коллективную оппозицию против должностных лиц» (см. Скребицкий. Крестьянское дело, I, 812–813). Эти бредящие наяву озлобленные фанатики крепостного права и поныне не перевелись. Они и не скоро переведутся. «Пока, – как справедливо писал симпатичный кн. Одоевский, – не переведется поколение, испытавшее лично сладость крепостного права, до тех пор не переведутся и надежды, как бы они ни были нелепы, о возможности восстановления крепостного состояния, хотя бы под другим наименованием, под видом предложенного не раз в печати, для улучшения быта крестьян, помещичьей полиции. Наиболее образованные дворяне вполне понимают 19 февраля и сочувствуют, – но не те из помещиков, которые привыкли с детства к полной праздности, к удобству при надобности в деньгах выжимать их из крестьян, брать любую женщину в любовницы и т. п. Сии последние не могут забыть прежнего и не расстаются со своей затаенною мыслью, которая под разными благонамеренными предлогами прорывается во всевозможных случаях» (Русск. Архив, 1895. № 5. Гражданские заветы кн. В. Ф. Одоевского). Пред благородным автором «Гражданских Заветов» как будто носился образ современного глашатая гражданских заветов клики крепостников кн. Мещерского, который приходит в бешенство при одном напоминании «19 февраля», а в день годовщины объявления воли беснуется совсем, как Иродиада. В одну из последних годовщин, изругав кн. Черкасского и Самарина за проведение в крестьянской реформе «социалистических» начал, Гражданин заявляет, что Россию спасли – кто же? титулованные богачи-барчуки (№ от 25 февр. 1895). Этот достойный пандан к капитолийским гусям свидетельствует, что скромность не из числа многочисленных добродетелей, сияющего своим непомерным невежеством титулованного издателя всуе именуемого Гражданина.
Но самые неприличные речи и нападки мы находим в диатрибе депутата Вышневолоцкого уезда стат. сов. Милюкова, который, не останавливаясь даже пред извращением официально удостоверенных журналами Комитета фактов [399] , осуждает тверское Положение во всех его частях и, выставляя его как продукт насилия 14 голосов против 12, называет его не иначе, как «насильственным и возмутительным». «Тверское дворянство, – говорит в начале своего заявления г. Милюков, – привыкло во всех важных отечественных событиях выказывать свое бескорыстие и нередко самопожертвование для общей пользы». Но оно не мешает автору мнения через несколько строк возмущаться даже безвозмездным освобождением женской дворовой прислуги, принятым в Комитете большинством 20 против 7 [400] . В заключение своего пространного мнения г. Милюков торжественно объявляет, что тверское дворянство «потеряло доверие к своим депутатам и заменило его презрением к ним», и громко протестует против основ Положения, как противных законам нашего отечества и благой воле монарха и кроющих в себе начала самой гибельной анархии» (с. 7 – 10).
399
См. отзыв губ. предв. Унковского. С. 2–3.
400
В своем отзыве против мнения г. Милюкова Унковский приводит на справку, что некоторые постановления Комитета принимались единогласно, другие значительным большинством, в том числе и г. Милюковым. Г. Милюков называет «возмутительными» иногда и такие постановления, под которыми имеется его собственноручная подпись (с. 5, 6, 7).
Приведенных образцов достаточно, чтобы видеть, до каких чудовищных крайностей доходили приверженцы крепостного права, стремившиеся прикрыть свои корыстные вожделения, свои личные и сословные выгоды щитом политической благонадежности и патриотического усердия.
Сколько нужно было искусства, энергии, самопожертвования, веры в себя и в нравственные силы освобождаемого народа, чтобы с неостывающим рвением и мужеством отстаивать «святое дело» от систематических нападок, сильных [401] своим общественным положением и богатством, врагов действительного освобождения и излечить Россию от глубоко въевшейся отвратительной проказы крепостного строя, заклейменной навсегда пламенным пушкинским стихом:
401
«Поборники этого направления (обезземеления крестьян), – писал в 1859 г. Ланской к Александру II, – нашли себе сочувствие в дворянстве, может быть, и в некоторых из приближенных Вам, Государь, особах и некоторых членах Главного комитета» (намек на М. Н. Муравьева, на В. А. Долгорукова и отчасти на гр. В. А. Адлерберга). См. Т. II, назв. соч. Семенова. С. 831.
И этот-то гнусный рабский строй находит панегиристов даже в наши дни! Находятся бесстыжие крепостнические перья, которые в «благонамеренных» фарисейских изданиях оплакивают падение гнусного эльдорадо развратных тунеядцев и, нахально ругаясь над тем, что свято для всякого честного человека, громогласно величают это поганое царство бесправия и разврата, профанируя гомеровский стих– «святым», великим, невозвратным Илионом» [402] .
Если даже теперь, через тридцать с лишком лет, с умилением и воздыханием вспоминаются постыдные крепостные порядки, невозвратность коих окончательно признана даже героями «Дыма», то это одно показывает, как глубоки были корни этой застарелой язвы, этого многовекового позорного устоя русской жизни, упразднение которого даже люди благонамеренные, но робкие, ждали со страхом и трепетом!..
402
См. «Москов. Ведом.», 1891. № 54, фельетон Говорухи-Отрока.
Тем больше чести и славы небольшой, но могучей кучке бескорыстных общественных деятелей и просвещенных руководителей общественного мнения, которые, следуя девизу:
Веруй вожатому разуму, бодро плыви океаном…имели смелость взглянуть прямо в лицо этому «страшному вопросу» и, во имя права и разума, вступить, для освобождения народа, в неравную борьбу с могущественными поборниками вековой неправды и застоя.
Не менее велики заслуги и тех государственных людей, которые, сумев возвыситься над обычною бюрократическою рутиной, возводящею в идеал застой и общественную апатию [403] , оперлись на просвещенную часть общества и литературы, на «лучшие силы народа», в союзе с которыми «правительство, как выразился знаменитый историк С. М. Соловьев, может быть безнаказанно либеральным» [404] .
403
По убеждению типичного бюрократа, ученика Меттерниха, австр. императ. Франца, государство – это машина, государственное управление должно идти, как заведенные часы. Нечего трогать, переменять – только все испортишь, Иосиф II, как беспокойный, пытливый ребенок, вздумал потрогать машину – и что же вышло? – только расстроил. «Держитесь старины, – говорил Франц профессорам Лейбахского лицея. – Нашим предкам хорошо было при старине, отчего же нам будет дурно? Теперь (начало XIX в.) новые идеи в моде: я их не могу одобрить, никогда не одобрю». Франц запретил более 2500 книг, изданных при Иосифе II. Есть, пить, наслаждаться музыкою и как можно меньше отягощать себя мыслью – вот главное правило доброго подданного (Франц войны не любил, но любил музыку. При Франце музыкант мог дойти до генерал-адъютантского звания). Всякое дело совершается в канцеляриях. Какое дело, спрашивают иные, но такие вопросы могут поднимать, – иронически замечает Соловьев, – только либералы-идеологи (см. С. М. Соловьева. – Александр I. С. 194).
404
См. превосходное место об отношении правительства к простому народу и интеллигенции на с. 197–198 н. с. Соловьева – Александр I. Оно отчасти приведено в эпиграфе. Приводим начало: «Настоящее правительство не задерживает свой народ, не видит настоящего народа только в неподвижной массе; оно вызывает из массы лучшие силы и употребляет их на благо народа; оно не боится этих слов, оно в тесном союзе с ними. Чтобы не бояться ничего, правительство должно быть либерально и сильно. Оно должно быть либерально, чтобы поддерживать и развивать в народе жизненные силы, постоянно кропить его живою водой, не допускать в нем застоя, следовательно – гниения, не задерживать его в состоянии младенчества, нравственного бессилия, которое, в минуту искушения, делает его неспособным отразить удар, встретить твердо и спокойно, как прилично мужам, всякое движение, всякую новизну, критически относиться к каждому явлению; народу нужно либеральное, широкое воспитание, чтобы ему не колебаться, не мястись при первом порыве ветра, не восторгаться первым громким и красивым словом, не дурачиться и не бить стекол, как дети, которых долго держали взаперти и вдруг выпустили на свободу» (с. 193).