Чтение онлайн

Я швыряю её от себя. Не отпускаю — именно швыряю. Она не падает, а оседает на грязный пол у моих ног, бесформенной кучей. Голова падает на грудь. Кажется, она даже не дышит.

Я стою над ней, задыхаюсь. Сердце колотится по рёбрам так, что больно. В висках пульсирует та самая ярость, которая сейчас затуманила всё. И сквозь этот туман пробивается холодный, острый укол стыда. Неправильно. Контрпродуктивно. Веду себя как тот самый быдлан, которого презираю.

Я делаю шаг назад. Резко, будто отскакиваю от края пропасти. Втягиваю носом воздух. Он пахнет сыростью, ржавчиной, страхом и её духами — сладкими и абсолютно неуместными здесь. Выдыхаю. И с этим выдохом из меня выходит та бешеная ярость. Остаюсь я. Тот, кто должен быть здесь. Не разъярённый муж, а последняя и единственная надежда. Стена, которую нужно не ломать, а воздвигнуть вокруг этого сломанного существа у моих ног. Пусть даже для этого придётся самому превратиться в камень.

Голос, когда я начинаю говорить, уже ровный. Выверенный. Как лезвие, закалённое в жидком азоте. Все эмоции — этот дикий, позорный выброс адреналина — взяты под контроль, закованы в броню и сброшены в чёрную яму где-то на дне. Остаются только факты. Только закон. Только мы двое в этой вонючей клетке.

— Встань. Сядь на скамью. И слушай.

Она не двигается. Вообще. Как мешок с костями. В кулаках, спрятанных за спиной, мои пальцы впиваются в ладони так, что под ногтями выступает влага. Желание дёрнуть её за волосы, поставить на ноги, вколотить в неё понимание простейшей команды — ослепляет на мгновение. Я жду. Считаю мысленно: тысяча один, тысяча два, тысяча три. Время истекло.

— Амина, — произношу я тише. Почти шёпотом. И от этой тишины становится невыносимо. — Сейчас же.

Она вздрагивает — всем телом, мелкой, животной дрожью. Медленно, с трудом, будто ей тяжко от собственного веса, поднимается и плюхается на скамью. Не садится — падает. Голова опущена. Вид… Вид жалкой, побитой твари. Не собаки даже — дворняги, которую уже пинали так много, что она разучилась рычать и только поджимает хвост, ожидая нового удара. От таких существ пахнет страхом и поражением. Сердобольные дуры носятся с ними, лечат, ищут им дом. По-моему, таких нужно пристреливать у обочины, как акт милосердия. Но видимо, высшие силы решили, что мой личный ад будет выглядеть именно так: я и это сломанное существо, с которым меня связали навсегда.

Я делаю шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Моя тень накрывает её.

— Практика, — начинаю я, и каждое слово падает, как отточенная стальная гильза на бетон, — не приветствует, когда родственники подсудимого находятся по разные стороны баррикады. Это конфликт интересов. К черту практику.

Я делаю паузу, давая этой кощунственной фразе повиснуть в воздухе.

— Но знай вот что, — продолжаю я, и мой голос теперь звучит так, что можно наделать в штаны здесь и сейчас. — Если улики останутся такими, какими я их только что видел, я буду первым, кто тебя засудит. Не какой-нибудь следователь-недоучка. Не полицейский, который путает статьи. Я. Лично. По всем пунктам, которые только можно пришить. И у меня получится лучше, быстрее и беспощаднее, чем у кого бы то ни было в этом городе. Потому что я знаю, как устроены законы, и как ими можно играться. Потому что твои «железобетонные» доказательства для меня — просто детали конструкции, которую я собирал тысячу раз.

Я вижу, как её плечи непроизвольно сжимаются. Хорошо. Страх — это топливо. Страх может заставить думать.

— У тебя, — говорю я, наклоняясь так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, чтобы она не могла не видеть моих глаз, — есть один шанс. Единственный. Ты должна вывернуть свою память наизнанку. Весь этот долбаный вечер. С самого момента, как ты вышла из дома. Не только «Мари сказала» и «Камаль приставал». Всё. Какой дурак на какой тачке приехал. Какой запах стоял в машине — кроме перегара и дешёвых духов. Кто куда выходил, когда и зачем. Кто с кем перешёптывался, пока все орали. Какого цвета была трава, на которую ты смотрела, пытаясь отдышаться. Какие жуки ползали по столу рядом с разлитым виски. Какой узор был на занавеске в той комнате, где тебя нашли. Каждая тень. Каждый отсвет. Каждый звук, который ты слышала, прежде чем всё пошло под откос.

Я не моргаю. Мои глаза — не инструмент зрения, а инструмент давления. Я вбиваю эти слова в неё, как гвозди.

— Ты не имеешь права забыть ничего. Твоя жизнь, твоя свобода, твоё будущее — всё это сейчас висит на этих ничтожных деталях, которые ты, скорее всего, даже не заметила. И если ты хочешь когда-нибудь выйти отсюда не в наручниках и не в деревянном ящике, тебе придётся включить голову. Прямо сейчас. И начать бороться. За каждую секунду. За каждую свою мысль. Поняла?

Я жду. Тишина в камере густеет, становится осязаемой. Я вижу, как в её пустых, остекленевших глазах что-то шевелится. Не мысль ещё. Рефлекс. Инстинкт самосохранения, пробивающийся сквозь шок и химический туман.

— Мне нужен чёткий ответ, — говорю я безжалостно. — Поняла?

Она медленно, мучительно поднимает на меня взгляд. Пустота в её глазах трескается. В глубине, на самом дне, вспыхивает крошечная, дикая искра. Не понимания. Ужаса. Чистого, недетского ужаса перед той бездной, на краю которой она стоит. Её губы синеют, шевелятся. И наконец, сквозь почти неслышный хрип, прорывается шёпот, липкий и сдавленный:

— Поняла.

— Не скажу, что я в восторге работать с тобой в паре, — голос раздаётся из дверного проёма, прежде чем я вижу его владельца. — Но понимаю, что выбора особо нет.

В кабинет входит Цараев. Тамерлан. Человек, чья репутация не уступает моей. Второй в прокуратуре после меня. Не потому что слабее — потому что моложе и принципиальнее до фанатизма. У него нет гибкости. Только прямолинейная, неумолимая логика и буква закона, высеченная вместо сердца. Я не удивлён, что главный поручил дело ему. Это лучший способ гарантировать, что родство не станет помехой. И я не удивлён его приходу. Тамерлан знает: для меня закон — не абстракция. Если доказательства против Амины неопровержимы, то я сам лично закрою дверь камеры. Он пришёл проверить, не дал ли трещину мой личный гранит. Под этой проверкой я чувствую, как у меня сильно начинает пульсировать жилка на виске. Одна ошибка — и всё. Карьера, имя, семья. Всё превратится в щебень, который он с холодным любопытством будет разглядывать, как геолог.

— И тебя рад видеть, — откладываю в сторону папку. Голос звучит ровно, будто отлит из того же гранита, что и пресс-папье на столе.

Документы в ней зачитаны до дыр. Каждый протокол, каждая строчка отчёта впечатаны в память. Разбуди меня среди ночи, спроси что-то о деле Амины, — отвечу без запинки, но с горечью металла на языке. Я смотрю на Тамерлана. Он стоит, не двигаясь с места, его взгляд — холодный, оценивающий сканер.

— Садись. Кофе? — предлагаю больше по привычке, чем из вежливости. Знаю ответ.

— Не стоит, — он машет рукой, но садится в кресло напротив, держа спину неестественно прямо, как будто расслабиться в моём присутствии — уже нарушение какого-то внутреннего устава. — С делом я ознакомился. Улики складываются в чёткую картину. Слишком чёткую.

В его голосе нет намёка на сочувствие. Есть профессиональная настороженность. Он, как и я, ненавидит слишком гладкие картины. И в этом — крохотная точка опоры. Я рад, что он не поддаётся сентиментальностям, будет смотреть на дело под разными углами и траекториями. Возможно, то, что не увидели сразу, он заметит через время. В этом сейчас вся моя надежда. Жалкая, но единственная.

— Знаю, — говорю я, сдвигая с края стола тяжёлое хрустальное пресс-папье. Оно холодное и неподвижное, в отличие от всего внутри. — Поэтому я уже нанял адвоката. Лучшего из тех, кого можно было найти за такие деньги и в такой срок. Бекмурзаев.

Цараев медленно поднимает бровь. Бекмурзаев — это не просто адвокат. Это гроза прокуроров, циник, мастер находить щели в самых безупречных делах. Его участие — вызов. И признание слабости нашей позиции. Можно сказать, что подставляю себя и организацию. Нанять Бекмурзаева — всё равно что запустить в стерильную операционную шакала с окровавленной мордой. Он перероет всё, запачкает каждый угол, но найдёт гниль, если она есть.