Чтение онлайн

— Диктуй номер, — говорю я, и внутри всё сжимается в холодный комок.

Мари выдает цифры чётко, без запинки. Я ввожу их. Сумма: 50 000. Подтверждение по смс. Код приходит, цифры пляшут перед глазами. Я ввожу его. На экране всплывает зелёная галочка и предупреждение о списании комиссии. Сердце на секунду замирает, а потом начинает биться с бешеной силой, отдаваясь в висках. Только что я совершила финансовое самоубийство. Но я сделала это.

— Отдам в конце недели, без вопросов, — Мари хлопает меня по плечу, её прикосновение кажется теперь знаком высшего доверия. Она встаёт, но не уходит сразу. — Кстати, что на выходных делаешь?

— Ничего, — выдыхаю я. И это чистая правда. Моя жизнь — это «ничего». До этого момента.

— У нас тусовка загородом будет, — она кивает в сторону своей компании. — Если хочешь — присоединяйся. Будет жарко.

Она уходит в сторону своей компании, которая все это время наблюдала за нами. Она словно бросила мне крючок — «присоединяйся». Я провожаю её взглядом, и внутри, сквозь леденящий ужас от только что совершённого, прорывается дикое, истерическое ликование. Я смогла! Я купила себе этот шанс. Не струсила. Я не отвернулась, не показала свою ничтожность и зависимость от мужа, о котором, правда, тут никто не знает.

Мысль о бешеной комиссии, о грабительских процентах, о том, как я буду объяснять это Эрену или скрывать от него факт перевода, отбрасываю куда подальше. «Подумаю позже», — шепчет мне какой-то внутренний голос, заглушая трезвый рассудок. Потом. А сейчас — я почти своя. Меня позвали. И этот факт греет сильнее, чем холод страха от пугающего долга на кредитном счету. Я подняла ставку в игре под названием «новая жизнь». И пока что чувствую себя победительницей.

После курсов половина группы отправляется гулять в ближайший парк. Я не отрываюсь от коллективного решения, держусь на расстоянии шага, достаточно, чтобы быть в общем потоке, но не в его сердцевине. Мы вливаемся в шумное кафе, занимаем длинный стол. Поднимается гул голосов, звон бокалов, смех. Каждый выкладывает по кусочку своей жизни, как карты на стол: учеба, работа, неудавшиеся отношения, амбиции. Я в основном молчу, лишь изредка киваю или улыбаюсь в нужных местах. Моя история не для этого стола. Не для этих людей. До сих пор никто не знает, кем я прихожусь семье Канаевых, хотя эту фамилию кто-то из парней пару раз обронил с почтительным придыханием.

— Я вот как получу корочку, рвану устроюсь в прокуратуру, — объявляет Мари, отхлебнув из бокала сок. Её глаза блестят азартом. — И буду пробиваться к самому неоднозначному прокурору. К самому жесткому, чтобы учиться по-настоящему.

В воздухе повисает пауза, наполненная любопытством. Я чувствую, как что-то холодное и тяжелое опускается мне в желудок. Интуиция бьет тревогу безошибочным колоколом.

— К кому? — спрашивает один из парней. Мари ухмыляется, наслаждаясь вниманием.

— К Канаеву. Эрену Канаеву.

Его фамилия звучит тихо, но оглушает. Я непроизвольно поджимаю губы, чувствуя, как они становятся тонкими и бескровными. Внутри, под самыми ребрами, неприятно и остро кольнуло, будто всадили иглу. Мне не хочется этого слышать. Не хочется, чтобы его имя, этот пароль от моей личной тюрьмы, звучал здесь, среди их легких жизней и простых амбиций. Поднимается дикий, импульсивный порыв — вскочить и закричать. Развеять этот глянцевый миф. Рассказать про брак-сделку, про больничную палату, про ледяное молчание в общем доме. Разоблачить. Но я лишь сильнее вжимаюсь в спинку стула, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— О, это да, — присвистывает кто-то. — Это легенда. Говорят, с ним работать, как в армии спецназа, но научишься всему.

— И ублюдок он еще тот, — вставляет другой, но в его голосе нет осуждения, а есть почти восхищение. — Никакого снисхождения. Буква закона и всё. Сочувствие у него, кажется, при рождении вырезали.

Мари уже листает телефон.

— Смотрите, нашла одно из его старых выступлений. Классика.

Она ставит телефон на стол, повышая громкость. Все наклоняются. Я тоже не могу оторвать взгляд. На экране он. Мой муж. Не тот, который иногда молча сидит в кабинете или неуклюже пытается обнять. Другой. В синей форменной одежде прокурора, сидящей на нем с безупречной, почти пугающей строгостью. Его лицо — маска абсолютного хладнокровия. Он говорит без запинки, не смотрит в папку. Голос не гремит, не требует. Он прошивает насквозь как пулеметная очередь. Ровный, металлический, лишенный всяких эмоциональных модуляций. Он выстраивает аргументы, как солдат в строю, — четко, без суеты. Каждое слово — следующий шаг в логической цепи, которая неумолимо сжимается вокруг подсудимого. Адвокат пытается вставить реплику, перебить — Эрен даже не смотрит в его сторону. Он просто продолжает свою мысль, и от этого спокойного, неоспоримого потока фактов и статей чужой голос кажется жалким и ненужным.

И я смотрю. И против своей воли чувствую, как во мне просыпается восхищение. Чистое, профессиональное, животное. Он чертовски хорош. Он — сила системы, воплощенная в человеке. Он — та самая непреклонная буква закона, о которой они говорят. Зал на записи шумит, подсудимый вскакивает, что-то кричит, его лицо искажено ненавистью и отчаянием. А Эрен… Он лишь на секунду переводит на него взгляд. Взгляд пустой. Не злой, не жестокий. Пустой. Как будто он видит не человека, а неисправный механизм, который нужно изъять из оборота. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни тени сомнения, ни проблеска чего-то человеческого.

И вот тогда я понимаю. Понимаю, почему за его спиной говорят «ублюдок» с таким странным уважением. Он не сочувствует. Он не ищет смягчающих обстоятельств. Он не «срезает срок без необходимости». Он видит нарушение и приводит в действие механизм наказания с холодной точностью автомата. Максимально строго. По букве. Всегда. Для него нет «человеческой истории», есть только состав преступления.

Меня охватывает странная, двойная дрожь. От этого леденящего душу совершенства и от осознания, что я связана с этим человеком. Люди, сидящие за столом, восхищаются человеком, которым с профессиональной точки зрения невозможно не восхищаться. А я живу в его тени, зная, что у этого человека бывают трещины — усталые вздохи в полутьме кабинета, неуклюжие попытки утешения, от которых становится еще больнее. Их восхищение делает меня одинокой. Их «ублюдок» — мой муж, с которым я делю молчание и общую, невысказанную потерю. И этот разрыв между публичной славой и частным адом впервые наполняет меня не просто обидой, а чем-то вроде тяжелой, горькой жалости — к нему, к себе, ко всей этой нелепой, страшной игре, в которую мы играем.

Подъезжая к дому, я получаю сообщение. Одно. От банка. Открываю его, и внутри всё мгновенно замирает, покрывается коркой льда, словно внезапный мороз пробирается по венам. «Кредитная задолженность погашена».

Это не добрый жест. Это — предъявление. Кто-то погасил. И этот «кто-то» теперь имеет полное право спросить. Не просто спросить — вывернуть наизнанку. Добиться, чтобы я сама выложила каждую мелочь: кому, зачем, почему именно так, о чём я думала. Он вытянет из памяти даже то, что я уже сама стараюсь забыть.

Я сглатываю комок, который встал в горле, и смотрю на часы. До его обычного возвращения — два часа. Это моё время. Время, чтобы выстроить неприступную крепость из аргументов, придумать такое оправдание, против которого будет трудно поспорить. Я понимаю, что его тяжёлая артиллерия сметёт мои баррикады, но я не намерена сдаваться без боя. Хотя бы для самоуважения.

Меня в холле встречает Жасмин. Её лицо — непроницаемая маска, но в глазах я читаю молчаливый сигнал: Он дома. Первый импульс — улизнуть. В спальню, в библиотеку, куда угодно, чтобы отсрочить неминуемое, чтобы ещё раз отрепетировать свою защитную речь. Но я даю себе внутреннюю пощёчину. Нет. Убегать — значит признавать вину, которую я за собой не признаю. Я не сделала ничего ужасного. Я просто… ошибалась в методах.

Прямиком направляюсь в кабинет. Каждый шаг по длинному коридору — это шаг на эшафот, но и шаг к самоутверждению. Я набираюсь храбрости, как воздух в лёгкие перед прыжком в ледяную воду. Стучу три раза — отрывисто, чётко. Слышу негромкое «Войдите» и открываю дверь.

Он за столом. Но не в привычном образе собранного и одетого с иголочки с застегнутыми всеми пуговицами. Пиджак и галстук небрежно брошены на диван. Несколько верхних пуговиц рубашки расстегнуты, обнажая ключицы, рукава закатаны до локтей, открывая сильные руки. За ноутбуком и папками он выглядит не прокурором, а уставшим стратегом после долгого дня. При моём появлении он откладывает папку в сторону и откидывается в кресле. Его взгляд, лишённый привычной оценки, просто фиксирует моё приближение. И от этого спокойствия мне становится ещё страшнее.