Чтение онлайн

Рассматривая данную работу в историческом и личном контексте, а также в контексте приверженности Фрейда тому, чтобы сделать психоанализ чисто эмпирической наукой и эффективной научной терапией, мы можем понять отечески узкий подход к контрпереносу, предупреждающий и наставляющий тон, содержание данного эссе и так далее. Но осмысление направления и пределов его дебатов не лишает законной силы наш вывод относительно действия характерологического контрпереноса в мышлении Фрейда. И действительно, это в определенной мере помогает понять роль собственных контрпереносов Фрейда. Именно потому, что он был озабочен отношением публики, своим профессиональным положением, поведением его последователей, и вследствие его потребности создать рациональную науку из того, что он делал как аналитик, Фрейд занимал по отношению к своей пациентке культурно общепризнанную позицию, которая находилась в согласии с его собственными характерологическими контрпереносами и теми вне-терапевтическими целями, которые они за собой влекли. Как еще могло это быть? Для нынешних целей культурные и исторические контексты не могут ничего дать; в действительности они делают нас бдительными и помогают нашему пониманию повторяющегося конфликтного поведения.

У нас есть добавочная причина предполагать контролирующее воздействие контрпереноса на мышление Зигмунда Фрейда относительно контрпереноса. Собственные труды Фрейда показывают, что в силу внутренних причин он считал необходимым отбрасывать возможность материнского переноса и контрпереноса и оставался поглощенным только отцовским и поэтому сосредоточивал во всех своих трудах внимание на отцовском переносе как у пациентов, так и у пациенток. Многие аналитики, которые изучили основные клинические исследования случаев заболеваний Фрейдом, показали, что материнский и доэдипов перенос и контрперенос не являются хорошо разработанными идеями в его трудах (Блюм, 1980; Силвермэн, 1980; Бернхеймер и Кахане, 1985; Махони, 1986; Фрэнкиел, 1992).

Согласно точке зрения Фрейда, они являлись эдиповыми переносами и, в случае женщин, преимущественно положительными по своей природе. Но теперь нам известно, что мужчина-аналитик всегда должен быть готов к осознанию того, что он также служит в качестве женской, вероятно материнской, фигуры в переносе. Однако Фрейд, когда, наконец, женщины-коллеги стали настаивать на уделении большего внимания материнскому переносу, мог лишь сказать, что оставил им (женщинам) исследование данного вопроса (1931, 226-227). Сходным образом, в "Я и Оно" (1923) после изображения эдипова комплекса мальчика и девочки как одинаково бисексуальных, Фрейд далее начал представлять преимущественно патриархальную концепцию суперэго как наследника этого комплекса.

В настоящее время видно, как трудно было Фрейду оставаться, как он это сделал, главным образом, на эдиповом уровне, если он открыл своей работой свидетельства материнского переноса, ибо многое из такого переноса представляется нам доэдиповым по своей природе. Мы можем поэтому предполагать, что патриархальное предубеждение было одним из контрпереносов Зигмунда Фрейда. Обратимся теперь именно к этому специфическому контрпереносному фактору. По-моему, будет полезно выделить этот патриархальный фактор, потому что он стал занимать видное место в специфическом пересказе феминистскими критиками работ Фрейда (см., например, Бернхеймер и Кахане, 1985).

Фрейд проявлял серьезную и искреннюю заинтересованность в изучении женской психологии в то время, когда нормой считалась позиция стыда, скрываемая под видом скромности или такта. Окружающая обстановка была такова, что от человека ожидалось не подлежащее разглашению отношение и ложная гордость. С присущим ему проникновением Фрейд сделал фундаментальные вклады в психоаналитическую психологию женского развития и психопатологии. Многие из них, например, исследования женского эдипова комплекса и бисексуальные факторы в личности, выдержали испытание временем, хотя сегодня мы даем более сложную картину при рассмотрении этих вопросов и женской психологии в целом. И, однако, представляется, что при всей своей поглощенности работой и глубинным проникновением, при всей своей творческой сути и храбрости, Фрейд не осознавал и не избавлялся от патриархального предубеждения относительно женщин в своем мышлении. Здесь я использую термин патриархальный для описания смеси сознательно благосклонного патернализма, последовательного авторитаризма и всепроникающей снисходительности.

Я достаточно подробно рассмотрел многие аспекты этой предубежденности в статье 1974 года, озаглавленной "Проблемы фрейдовской психологии женщин". Я не буду здесь предлагать краткий отчет о том обсуждении. Достаточно сказать, что я подверг сомнению заключения Фрейда о том, что мораль и суждения женщин второсортны; я выступал против ограничений, налагаемых его предположением о том, что полное развитие женщин зависит от наделения их ребенком, в особенности сыном, со стороны.отцовского заместителя как компенсации за их "кастрированное" состояние и в качестве лекарства от того, что Фрейд поспешно и ограниченно назвал их "завистью к пенису"; как по лингвистическим, так и по психологическим причинам я охарактеризовал как сексистское приравнивание Фрейдом пассивного, подчиняющегося и мазохистского поведения к женственности, и я подчеркивал его относительное игнорирование до-эдипова развития и сосредоточенности и привязанности девочки к матери в течение этого времени. До моего эссе 1975 года, и определенно после его написания, многие феминистские авторы, включая тех из них, которые высоко ценят психоанализ, критиковали ориентацию Фрейда по отношению к женщинам как патриархальную, маскулинную, сексистскую и фаллоцентрическую — словами с частично совпадающими, но не идентичными дополнительными значениями.

В "Заметках о любви в переносе" именно его патриархальный тон и представления, а также ограниченность его аналитического внимания, стимулируют критические комментарии. Тон и представления Фрейда в некоторых местах шокирующе снисходительны: например, когда он говорит о "комическом" аспекте любви в переносе женщины к мужчине-аналитику (159); когда отвергает возможность анализа тех женщин, которые, явно побуждаемые любовью в переносе, не реагируют на его интервенции, говоря о таких пациентках, "словами [не названного] поэта", как о женщинах, которым доступны лишь "логика супа и аргументы жаркого" (167), и разводя руками в риторическом недоумении по поводу того, что женщина может быть столь охвачена стихийной страстью, что ее потребность в любви "неукротима" (я полагаю, что Фрейд явно размышляет здесь не как аналитик, а скорее защитным образом и в действительности более не относится к женщинам как к полноценным людям); когда он упрощенно допускает (и сообщает об этом анализанту), что, если бы это была истинная любовь, женщина стала бы "уступчивой" и попыталась бы разрешить проблемы ее случая для того, чтобы "поднять свою цену в глазах врача" (167); когда он пишет, что "когда женщина ищет любви", аналитику приходится брать на себя "мучительную роль отвергающего и отказывающего", в особенности если Женщина утонченна, а не грубо чувственна, Фрейд, по-видимому, освобождает эту частицу галантности из контрпереносного анализа (170); и, возможно, даже когда он вводит метафору о собачьих гонках с призом из "венка, сплетенного из колбасы", которые были бы сорваны, если бы отдельная колбаса (полный желания контрперенос аналитика) была брошена на пути (169). Обращение Фрейда к такой снисходительной риторике подчинялось патриархальной норме его времени, но, как я уже ранее указывал, к нему надо подходить также как к проявлению контрпереноса внутри психоаналитического процесса.

В этой связи в равной степени важен вопрос о выборе Фрейдом для обсуждения любви в переносе пациентки, находящейся в громадном романтическом расстройстве или в безрассудном возбуждении страсти. Действительно ли для Фрейда достаточно приводимого им объяснения, что он выбирает лишь один частный случай проблемы широкого диапазона? Почему он выбирает именно данный случай и обсуждает его именно таким образом? И достаточно ли, что он подчеркивает те практические проблемы, о которых я упоминал в предыдущих разделах моего эссе? Где, спрашиваю я, находится в его трудах какое-либо равноценное обсуждение любви в переносе мужчины-пациента к мужчине-аналитику? Где Фрейд нашел, что потенциально разрушительная гомосексуальная любовь содействует продвижению объективной психоаналитической работы? Какими бы сходными ни бывали иногда результаты любви в переносе у мужчин и женщин, не являются ли они иногда радикально отличными? Почему Фрейд-столь убежденно и сравнительно узко описывал мужской перенос на языке восстания против власти отца? Почему он не предпринял тщательного обсуждения менее сильных, более простых форм женского эротического переноса на мужчину-аналитика и других форм любви, которые, каковы бы ни были их инфантильные психосексуальные первопричины, могут играть значительную роль в аналитическом процессе? И почему, наконец, он уделяет столь мало внимания эротически окрашенному материнскому переносу? На основании этих и других соображений и вопросов, представленных в других местах (1993, в печати), я высказываю предположение, что патриархальная ориентация Фрейда подвигла его выбрать для обсуждения любви в переносе женщину, возбуждающую чувства, назойливую, невоздержанную, но так или иначе привлекательную, и изобразить ее в качестве единственного инициатора всех значимых, просто сексуальных течений аналитических взаимоотношений. Следовательно, он мог чувствовать себя сознательно уютно в своей патриархальной ориентации и много раз в своем эссе напоминал, предупреждал и увещевал, в то же время не желая обеспечивать детальный и сбалансированный охват любви в переносе во всех ее формах и со всеми ее функциями. Даже при недостаточно всестороннем освещении данных вопросов он мог бы сделать то, что столь часто делал в других контекстах: поставить поисковые вопросы и указать на сохраняющиеся неясности и потребность в дальнейшем исследовании.

В предшествующих разделах данного эссе я представил дополнительные наблюдения и различную критику, почерпнутую из последующей истории тем, затронутых в "Заметках о любви в переносе" . Мое представление наглядно показывает, что данное эссе Фрейда дает лишь одну ограниченную версию одной грани аналитических взаимоотношений. Начиная с 1915 года многочисленные авторы, включая самого Фрейда, представили модифицированные, расширенные или альтернативные версии любви в переносе и ее психических и ситуационных контекстов. По мере развития психоанализа продолжается переоценка любви в переносе, и так и должно быть, ибо новые открытия в психоанализе требуют новых версий знакомых описаний (Шафер, 1983, 1992). Акцент смещается даже в связи с изменениями перспективы внутри эго-психологического фрейдовского анализа; он определенно сдвигается между школами психоанализа. Психоанализ находится в возрасте множественных перспектив, и, однако, все еще не удалось прийти к согласию по поводу некоторых общих оснований: может быть даже бесплодным делом искать такое основание (Шафер, 1990).

Мы уже отмечали, как изменилось обсуждение любви в переносе, когда аналитики порвали с ограниченным подходом Фрейда. Если возьмем теперь Другой пример, кляйнианскую версию объектной связи фрейдовского анализа, могут стать доступны некоторые важные дальнейшие аспекты перспективизма и изложения событий. Я представляю здесь лишь схематическую версию. Я полагаю, что, в кляйнианском изложении событий, аналитик должен попытаться разместить проявления любви в переносе внутри рамок параноидно-шизоидной и депрессивной позиций (см., например, Сегал, 1986). Таким образом, в одном случае, аналитик может подходить к этой любви как к попытке предупредить преследование путем умиротворения того лица, на которое женщина спроецировала свое разъяренное Собственное Я и которое она затем в защитных целях идеализировала как источник защищающей любви. В другом случае, аналитик может подходить к эротическому переносу как к выражению садомазохистского сексуального возбуждения, основывающегося на бессознательных фантазиях, что аналитические взаимоотношения являются разыгрыванием садомазохистских действий. Или, возможно, аналитик кляйнианского типа будет рассматривать особую любовь в переносе женщины, главным образом, как проявление попытки репарации, вырастающей изнутри депрессивной позиции — то есть, как попытку вылечить объект через любовь (см., например, Фельдман, 1990). В этой связи мы можем вспомнить, что Фрейд рассматривал любовь в переносе как стремление пациентки излечить себя через любовь; восстановление (репарация) объекта любви описано им не столь досконально.

Отметим, что ни одна из этих кляйнианских версий не отрицает сексуальной заряженности и романтической фантазии, вовлеченных в любовь в переносе. Что они делают, так это располагают эти факторы в двух позициях или динамических конфигурациях, которые фундаментальны для их подхода к интерпретации: параноидно-шизоидного и депрессивного. Они делают это для обеспечения собственных эволюционных контекстов и в качестве подходящего для работы расположения интерпретативных линий рассказа. Согласно фрейдовской перспективе, существенно важный контекст неизбежно заложен детскими фазами либидинозного развития, в особенности эдиповой фазой и в особенности позитивной эдиповой фазой. Согласно кляйнианской перспективе, анализ будет отмечать в большей мере превратности развития агрессии, нежели превратности развития либидо.