Чтение онлайн

Личность такой пациентки более широко можно описать следующим образом. Она обладает нарциссическим представлением о себе, воспринимает себя всемогущей, чрезвычайно привлекательной, убеждена в том, что аналитик должен ее любить. Она не видит реально себя и свой объект. Она стремится избежать любого ощущения отличия между собой и объектом и не может допустить отличных от нее качеств или умений аналитика или его превосходства. В настоящее время мы можем видеть, что данная картина сохраняется посредством проективной идентификации. Пациентка проецирует собственное желание в отношении аналитика на аналитика, а затем действительно верит в то, что он ее любит. Это представление она может, как я буду рассматривать позднее, активно пытаться претворить в жизнь. Как уже отмечалось, Фрейд описывает, как пациентка пытается "подорвать авторитет врача, принизив его до положения возлюбленного" (163). Мы могли бы добавить, что к этому времени какое-либо представление, которое она имела о его превосходстве, ушло. Но Фрейд, в немного неискреннем разделе, обсуждает, может ли эта попытка рассматриваться как часть ее любви или как сопротивление. Я вскоре вернусь к этому моменту, но, по-моему, в этих примерах попытка пациентки превратить аналитика в своего возлюбленного должна рассматриваться как часть ее примитивной нарциссической структуры характера, которая не будет позволять объекту — аналитику — иметь успех, быть отличным и отдельным от нее. Это аспект агрессивного, завистливого, деструктивного отношения, которое было отколото и спрятано в более ранней части анализа (Фрейд описывает пациентку как послушную), но данное отношение вновь возникает по ходу продвижения анализа, и тогда деструктивность предстает как часть отношения пациентки к людям.

Вернемся к обсуждению сопротивления: Фрейд усиленно подчеркивает, что требования любви пациентки, ее эротизация переноса могут рассматриваться как сопротивление, как сила, которая препятствует продолжению лечения. Конечно, именно это бессознательно имеется в виду; несомненно, понимание или желание быть понятой, не играет никакой роли в желаниях пациентки в такие периоды. Здесь, как обычно в трудах Фрейда, сопротивление рассматривается как сила, мобилизованная в особенности против припоминания вытесненного материала и таким образом против лечения как такового. Недавно некоторые аналитики поставили под сомнение такое ограниченное использование данного слова (например, Шафер, 1991). Другие находят, что оно в большой мере выпало из их словаря и что его место было занято более детальными описаниями импульсов и защит пациентки внутри сессии и как часть его или ее общей структуры личности. Таким образом, мы можем считать, что показывая любовь, послушание пациентки, Фрейд также показывал ее защиты от более критических и негативных чувств и импульсов.

Я уже упомянула в начале, что данная работа Фрейда исключительно актуальна в настоящее время. В нашей работе все еще периодически встречается описываемый Фрейдом крайний тип случая, но те же самые или сходные факторы также действуют, более тонким образом, во многих явно более обычных, но все еще довольно трудноизлечимых случаях. Я хочу привести небольшой пример этого: пациентка была молодой женщиной, ученым-исследователем, интеллигентной и с широким кругом интересов; она, по-видимому, установила хорошие отношения с аналитиком и к анализу и желала сотрудничать и конструктивно использовать анализ. Постепенно я выстроила картину ее внутреннего мира. У нее было сильное убеждение в том, что люди ею пленяются; например, хотя ее бывший друг в действительности женился на ком-то другом, она была убеждена, что он все еще глубоко привязан к ней эмоционально. Что касается взаимоотношений со мной, стало вполне очевидно, что имела место фантазия, будто моя жизнь очень пуста, что я завишу от работы со своими пациентами и что я была очень сильно к ней привязана, нуждаясь в том, чтобы иметь ее для лечения, ради самой себя, и завидовала ее достижениям, в особенности ее взаимоотношениям с мужчинами. Ей удавалось, как она считала, держать меня на уровне завидующего и нуждающегося в ней человека. Ее способ достижения этого был частично чисто фантазийным, но она тонко, бессознательно, пыталась втянуть меня в некое взаимодействие с собой. Например, она имела обыкновение использовать почти любую интерпретацию для мазохистских нападок на себя; таким образом, в ее рассудке я стала садистским партнером. Она осуществляла это вне сессии, повторяя потенциальные инсайты и интерпретации и используя их для собственного бичевания и мучения, иногда в течение нескольких часов. Хотя она казалась послушной и сотрудничающей, не было почти никакого прогресса, так как инсайт стал таким образом источником перверзного сексуального возбуждения. Внутри сессий имела место тонкая эротизация переноса, тайно направленная на недопущение какого-либо реального различия между нами; мы обе должны были быть пойманы в это сопротивление, что должно было помешать мне быть подлинным аналитиком и отличной от нее, и таким образом победить меня и держать меня в рабстве. Это также давало ей возможность перверзного удовлетворения. Вот пациентка, которая не требует любви словесно, как это описывает Фрейд, но которая бессознательно пытается завлечь аналитика в некую разновидность садомазохистской любви или манипулировать им и в то же самое время убеждена в том, что аналитик некоторым образом любит ее и зависит от нее и что она неотразима.

Как я отмечала, Фрейд обсуждает потребность доходить с этими пациентками до инфантильных корней их любви. Вышеописанная пациентка с самого раннего детства была сильно увлечена своим двоюродным братом, который большую часть времени жил с ее семьей, так как его родители жили за рубежом. Этот мальчик явно имел крайне выраженные садистские привычки и любил причинять мучения, и двое этих детей были глубоко увлечены друг другом, так что моя пациентка чувствовала себя не в состоянии его бросить. У нее всегда было чувство уверенности в том, что она была любимицей матери, предпочитаемой даже отцу. Семейная история гласила, что в младенчестве ее не отнимали от груди, но она сама отвернулась от нее. Я подчеркиваю это для показа того, что в такой эротизации переноса пациентки, хотя она может рассматриваться как сопротивление анализу, сопротивление является лишь частью присущего ей способа любви, ненависти, контроля, предотвращения любого сдвига в установленной ею структуре всемогущественного превосходства и избегания более реалистических и зависимых взаимоотношений. Пациентка Фрейда вначале казалась сотрудничающей и послушной; моя пациентка вначале, при реакции на интерпретации, казалась примиряющейся с инсайтом и виной. Но, в действительности, вина использовалась для садомазохистских целей, для контроля над аналитиком и для того, чтобы помешать анализу стать продуктивным.

Возвращаясь к дискуссии Фрейда, мы можем в настоящее время видеть, как пациентки, которые эротизируют перенос, склонны сводить на нет или, в действительности, срывать лечение. Однако Фрейд в своей статье 1915 года все еще воспринимал эту деструктивность либо как сопротивление к всплытию импульсов или воспоминаний из бессознательного, либо как аспект любви — то есть, как аспект сексуальных инстинктов. И лишь пять лет спустя, в работе "По ту сторону принципа наслаждения" он показал, что эти крайне агрессивные аспекты противостоят инстинктам жизни, включая сексуальность, и отнес их к группе инстинктов смерти. Эта новая классификация открыла целую область агрессии и деструктивности в анализе и в жизни. Представление о пациентах, полных решимости разрушить прогресс, было затем связано с концепцией негативной терапевтической реакции. В работе о любви в переносе мы получили превосходную картину такого негативизма, использующего эротизацию в качестве главного оружия, но рассуждения Фрейда на этот счет — как, например, когда он пытается выделить различные мотивы, одни — связанные с любовью, другие — с сопротивлением — до некоторой степени неискренние. Я полагаю, что это часто происходит, когда он движется к новому открытию, но связан идеями, от которых еще не может отказаться. Здесь Фрейд еще совершенно не осознает, сколь радикальный шаг ему вскоре предстоит сделать в постижении мощи и определенности деструктивных влечений. В случае с только что описанной мною пациенткой мы можем видеть, как эротизация переноса была направлена, по большей части, на разрушение моей работы, на мою сепарацию как человека, на разрушение моей способности помочь ей — на саму материю прогресса и жизни.

Тот тип поведения, который обсуждает Фрейд в этой работе, является классическим примером отыгрывания, в отличие от думания или припоминания. Я нахожу его обсуждение здесь крайне интересным. Он подчеркивает важное значение использования действия вместо мышления, тему, которой он был крайне озабочен в тот период, как мы можем видеть из предшествующей работы в этой серии "Воспоминание, воспроизведение и проработка" (1914). Данная тема остается крайне важной в современном аналитическом мышлении, в особенности, когда мы рассматриваем пациентов, которые используют очень примитивные психические механизмы, такие как громадную проекцию или проективную идентификацию, и чье мышление очень конкретно. Для них мышление и реальность столь тесно связаны, что отыгрывание вместо осмысливания неизбежно. Но совершенно безотносительно к этим пациентам с более тяжелыми расстройствами, мне кажется, что в настоящее время эта резкая дихотомия представляется нам в определенном смысле ложной, так как мы можем сказать, что все пациенты привносят свои привычные отношения и образцы поведения во взаимоотношения с аналитиком, а не только свои воспоминания.

Наше понимание ловкости отреагирования вовне или внутри (психоаналитической ситуации) в таком переносе, возможно, является одним из наиболее важных продвижений в технике за последние годы. Мы принимаем это положение не так, как это описывает здесь Фрейд, что влюбленность пациентки во врача неизбежна, но что типичная природа любви пациентки будет неизбежно представлена во взаимоотношениях с врачом. Она может отыгрываться шумно, с протестами, требованиями или угрозами, как в случаях, описанных Фрейдом. Или она может всецело проявляться как влюбленность, но, как я подчеркивала, природа способа любви или нелюбви пациентки будет неизбежно возникать в переносе. Пациентка может быть отвергающей, молчаливой, замкнутой, решительно независимой. Альтернативно, любовь может быть более молчаливой, тонкой и перверзной, как в описанном мною случае. Вообще, может быть лучше, вместо использования термина влюбляться, описывать природу объектных взаимоотношений, которые пациентка привносит в перенос.

Что еще поражает в работе о любви в переносе, так это то, каким образом пациентка реагирует на аналитика, чтобы увлечь его собой, льстя ему, хваля его, домогаясь его, угрожая ему. В этом месте Фрейд проявляет озабоченность тем, что врачи-аналитики втягиваются в некую разновидность действительного или эмоционального поведения с пациентками, вместо того, чтобы оставаться нейтральными. Мы можем сказать, что до некоторой степени все пациенты поступают таким образом; они пытаются бессознательно и обычно деликатно вовлечь нас в психическую или эмоциональную активность, сыграть на нашей озабоченности или вине, позабавить нас или удовлетворить наши предполагаемые ожидания. Они пытаются манипулировать нами, чтобы подогнать под их стандарты и отреагировать в соответствии со своими бессознательными требованиями и фантазиями. Взглянем на минуту на мою пациентку: она будет представлять некий кусок материала таким образом, чтобы бессознательно пытаться побудить меня к высказыванию критического замечания или интерпретации, которая может именно так восприниматься, и таким образом будет стараться установить садомазохистские взаимоотношения. Или же она будет подробно рассказывать мне о своей работе, но таким образом, чтобы иметь возможность сделать слушателя несколько посторонним, возбуждая у него некоторое чувство неполноценности. Мы знаем, что следует прислушиваться не только к содержанию того, что говорится, но также к тому, как это говорится, к порождаемой атмосфере; это вполне может дать нам ключ к тому, как нами манипулируют. Важное значение отреагирования подчеркивалось в последнее время многими исследователями, включая Сандлера (1976), О'Шафнесси (1989) и Джозеф (1985). В понимании данного феномена очень помогло понятие проективной идентификации с бессознательным проецированием пациентом в фантазии частей себя или собственных импульсов на аналитика. Я предполагаю, что иногда эти проективные идентификации находятся исключительно внутри фантазии пациента. Иногда пациент пытается стимулировать аналитика вести себя соответственно, как я показала на примере моей пациентки. Вполне может так случиться, как указал О'Шафнесси, что мы не осознаем существование, или не понимаем природу, проективной идентификации до тех нор, пока не обнаруживаем себя втянутыми в некий трудно уловимый тип поведения или указывающий на некоторое отношение, отличное от того, чтобы оставаться отстраненным и нейтральным.

Все это, конечно, связано с недавними продвижениями и сегодняшним обдумыванием контрпереноса, термина, который Фрейд использует в этой работе и в очень немногих других трудах. Как многократно объяснялось, он использовал данный термин для описания чувств, которые возникают у аналитика как результат воздействия пациентки на его бессознательные чувства. Он использовал его для обозначения чего-то патологического, чего-то, по отношению к чему следует быть настороже, как, например, когда врачу действительно льстит любовь пациентки. Но многие специалисты в настоящее время считают, что ограничение смысла данного термина неким патологическим откликом со стороны аналитика крайне узко, хотя данный аспект всегда следует иметь в виду. Во фрейдовских случаях можно видеть, как, например, врач, который был польщен или соблазнен любовью пациентки, не только поступал таким образом из-за весьма личной потребности в лести или любви, но еще и утрачивал контакт с патологией пациентки. Но мы также можем сказать, что чувства, возбуждаемые во время сессии, могут действовать как очень важный указатель того, что на ней происходит — при условии, что аналитик может контролировать свои чувства по мере их возникновения или изменения во время аналитического часа. Он нуждается в способности контролировать, что и в какой степени проистекает от него, от его импульсов и личности, а что и в какой степени — от воздействия на него пациентки. Например, в случае описанной мною женщины необходимо быть в состоянии прислушиваться к такому замечанию, как: "После последней сессии все опять пошло наперекосяк", и понимать, следует ли воспринимать данное замечание как указывающее на обеспокоенность и огорчение пациентки по поводу того, что она совершила промах, или же, вместо этого, оно было высказано с намерением вызвать у аналитика чувство гнева, безнадежности или нетерпения. Такое осознание лучше всего может быть достигнуто использованием того, что может быть названо контрпереносом, хотя некоторые люди предпочитают использовать термин эмпатия. Во всяком случае, если аналитик ощущал негодование и нетерпение, будет очень важно разобраться в том, было ли оно вызвано его или ее плохим настроением и действительным раздражением по поводу того, что у пациентки, по всей видимости, нет никакого прогресса или же пациентка хотела или нуждалась в том, чтобы вызвать у аналитика такое чувство, и, возможно, пыталась этого добиться.

Хотя в статье Фрейда выражается озабоченность, наставление, предостережение и совет врачам, чем больше мы ее изучаем, тем в большей степени можем видеть, что в ней выявляются главные стороны психоаналитического подхода к лечению. Фрейд берет в качестве основополагающей для рассматриваемой им темы, что занимающаяся отыгрыванием чувственная пациентка представляет реальную проблему для врача. Он видит, что врача будут обхаживать и изматывать, что он легко может сдаться и уступить сексуальным домогательствам пациентки или отказаться от данного случая и в свое время отпустить ее к другому врачу. Но тогда старая проблема, предупреждает Фрейд, лишь повторится. Ни одна из этих альтернатив не является решением, но они высвечивают тот факт — не обсуждаемый в этой статье, но очень осознаваемый нами в наши дни, — что не всякий практикующий врач будет способен выдержать те стрессы, которые влечет за собой аналитическое лечение пациентов. Имплицитно здесь присутствуют вопросы относительно отбора будущих аналитиков.

Если врач действительно пытается продолжить реальную аналитическую работу, Фрейд испытывает реальную симпатию к той проблеме, с которой он сталкивается. Он осознает, что пациентка должна, по самой природе вещей, привносить свои проблемы в лечение и должна изнурять врача и льстить ему, пытаясь сделать его бесполезным и поставить в затруднительное положение, но аналитик не должен терять свою профессиональную установку. Фрейд рассматривает некоторые вовлеченные сюда проблемы, которые крайне уместны для каждого аналитика в наше время. Он указывает на то, что врачу приходится быть настороже по отношению к своему нарциссизму и не воображать, что явная влюбленность в него пациентки имеет что-либо связанное с его личностью. Скорее, он должен относиться к этому как к части аналитического процесса, части того, что пациентка привносит с собой в лечение.