Чтение онлайн

— Конечно, — отзывается он, без особого выражения. Но я едва слышу его слова — большой палец уже скользит от тыльной стороны моей ладони к внутренней, медленно описывая круги вдоль линии сердца и вверх по пальцам.

Каждое прикосновение отзывается во мне ниже пояса. Когда он проводит пальцами по внутренней стороне моего запястья, я с трудом сдерживаю тихий вдох.

— Такая мягкая, — бормочет он, скорее себе, чем мне. Его голос густой, тягучий, как патока. Гладкий, насыщенный, тёплый. Мне хочется пить его прямо с его губ — впитать в себя все эти приглушённые звуки одобрения.

Его рука, всё ещё обхватывающая мою, скользит на мои колени. Мы сидим так несколько мгновений — он ведёт машину, а я сижу, сжимая его пальцы, стараясь дышать ровно. Я думаю, не включить ли радио, чтобы разбить напряжение, но понимаю: это последнее, чего я хочу. Я предпочла бы утонуть в этом — в волнах нашего молчаливого, мучительно сладкого желания.

Его большой палец легко скользит по моему бедру. Всего лишь крошечная дуга, будто движение стеклоочистителя по влажному стеклу — прямо над коленом.

И всё же перед глазами у меня звёзды.

С тех пор, как мы поцеловались в ту ночь, я почти ни о чём другом не думала, кроме его рук. А теперь… эти длинные пальцы, лениво переплетённые с моими, лёгкие движения его большого пальца по коже — всё это делает ткань моей одежды невыносимо раздражающей, как будто она жжёт. Я возбуждена до боли — ладони, внутренности, дыхание. Пот струится по шее. Мне нужно…

— Думаю, тебе стоит остановиться, — произношу я хрипло, почти шёпотом. — Всего на секунду.

Том молчит, но я вижу, как его кадык вздрагивает — он понял. Его глаза вспыхивают чем-то новым, неведомым мне прежде. И, не отрывая взгляда, он плавно сворачивает на обочину пустынной трассы — так уверенно, одной рукой, что от этого движения у меня перехватывает дыхание.

Едва машина ставится на «паркинг», как я уже перебираюсь через центральную консоль — неуклюже, будто заново учусь держать равновесие. Том, кажется, не обращает на это ни малейшего внимания — он подхватывает меня на руки, усаживает к себе на колени, и уже через секунды мои губы находят его.

И этот поцелуй…

Этот поцелуй не имеет ничего общего с первым.

Это медленное, неумолимое падение в эйфорию. Это его язык, безжалостно скользящий по моему, пока я не срываюсь на стон. Это его ладони, охватывающие мой живот, поднимающиеся выше — к рёбрам, к груди, — пока большие пальцы не встречаются над пупком. Это мои пальцы, запутавшиеся в его волосах, ласкающие резкие линии его подбородка, изучающие каждую черту его лица, губ и тела — на случай, если когда-нибудь я соскучусь по нему так, что станет больно дышать.

Это больше, чем я могу вынести. Я пытаюсь оттолкнуться от него, чтобы собраться с мыслями и успокоиться, но он хватает меня за руку, жадно скользя большим пальцем по моей ладони и между моими раскрытыми пальцами, пока мой выдох не превращается в молящее гудение.

Он приоткрывает мои губы рукой, обхватившей челюсть, и проводит языком по нижней губе, а затем по подбородку и шее. И под моими тонкими одолженными боксерскими трусами Том болезненно тверд. Я чувствую, как его длина напрягается и утолщается под молнией.

Когда он снова захватывает мои губы, я задаюсь вопросом, осознает ли он, что прижимает меня взад-вперед по своей эрекции. То, как он притягивает меня к себе за бёдра, кажется почти бессознательным. Но каждое жесткое прикосновение, пока мои колени раскинуты по обе стороны его колен, пронизывает меня пульсом неописуемого удовольствия. Я мокрая. Я задыхаюсь.

Эта старая машина уже слишком мала для него, а со мной сверху мы практически акробаты. Он едва может дотянуться руками до моей шеи, не пробив локтем окно. И всего через минуту, когда я прижимаюсь к нему поближе, мой ушибленный локоть ударяется о сиденье позади него, и я вскрикиваю от боли.

— Ушиблась? — Он задыхается, его губы опухли от того, как я их терзала.

Я качаю головой, прежде чем снова прижаться к нему в поцелуе. Я буду целовать Тома Холлорана, пока мы не обезвожимся. Пока нам не понадобятся капельницы из-за потери жидкости. Он проводит руками по внешней стороне моих бёдер, пока они не скользят под боксеры и не находят мои трусики. Когда его пальцы касаются бантиков по обеим сторонам, я таю в его руках. Но он не заходит дальше кожи моих бедер.

Мои соски так напряжены, что я уверена, он чувствует их не только через мою футболку, но и через свою. Я опускаю рот к его шее и вдыхаю запах морской соли и чистого лосьона после бритья с его кожи. Он пахнет потрясающе — более мужски, чем все другие мужчины вместе взятые. Я вдыхаю его запах, как наркоманка, и провожу руками по его бицепсам и шее, лижу его подбородок...

— Клементина. — Он вздрагивает. — Помедленнее.

Когда я отстраняюсь, он выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Он шевелится подо мной — наверное, пытается скрыть болезненно напряжённую эрекцию, — но этим движением лишь сильнее прижимается к жару между моих бёдер. Я срываюсь на всхлип, не отводя взгляда.

Его ногти врезаются в кожу моих бёдер. — Иисус, чёрт…

Я киваю, не в силах вымолвить слово, прикусывая нижнюю губу.

— А как же терпение? — почти рычит он. Этот звук я уже слышала — когда он поёт.

— К чёрту терпение, — выдыхаю я. — Поцелуй меня.

Он слушается, но сдерживается. Его губы касаются моих — мягко, бережно.

— В Нью-Йорке, — шепчет он в этот поцелуй, — в наш выходной… позволь мне сводить тебя на свидание.

Я не понимаю, что во мне откликается на эти слова отвращением. Почему я могу хотеть целовать Тома сутками, копаться в его удивительном уме, слушать, как он поёт — как жаворонок, играет — как бог с лирой, смеяться с ним, вдыхать его запах дождя, но не могу вынести самой мысли о свидании.

В Черри-Гроув я хожу на свидания постоянно. Позволяю маме и Эверли сводить меня почти с кем угодно. Но услышать это от него... Это слишком. Слишком серьёзно. Слишком рано. Это билет в один конец — к очередной потере, я просто знаю.

Том, кажется, видит, как всё это отражается на моём лице. Он убирает с него мои, наверняка взъерошенные, волосы, заправляя прядь за ухо.

— Тише, девочка, — говорит он, словно я лошадь, вставшая на дыбы. — Забудь, что я сказал.

Но я не могу забыть ничего, что связано с ним. Он уже вписан в меня неизгладимыми чернилами.