Чтение онлайн

59,3% евреев-служащих Ленинграда составляли торговые и хозяйственные служащие, учетно-контрольный и медико-санитарный персонал (табл. 1.5). Это превышало и без того непропорционально большую долю указанных категорий служащих евреев в Москве (51%), Белоруссии (53,1%) и на Украине (57,5%). Напротив, служба в органах безопасности (очевидно, в милиции) была в 1923 г. в 7 раз более популярна среди неевреев, чем среди евреев, а в 1926 г. — в 11 раз.

В 1926 г. половина ленинградских евреев служила в государственных учреждениях (49,4%), четверть (25,6%) — в торговле и кредите, 15,7% были заняты в фабрично-заводской промышленности. Менее 5% евреев-служащих Ленинграда были заняты в сельском хозяйстве, железнодорожном и городском транспорте и в строительстве вместе взятых. Такая же картина наблюдалась повсеместно в Европейской части СССР, с той особенностью, что в других районах процент занятых в торговле и кредите был несколько выше за счет служащих учреждений.

Ленинградские евреи не спешили принять участие в желательном для государства процессе пролетаризации. Только 7% самодеятельных евреев в 1923 г. были рабочими, по сравнению с 27% в нееврейском населении. Помимо непопулярности у евреев фабричного труда и боязни антисемитизма в рабочей среде, существенной причиной данного явления были кризис и запустение ленинградских заводов, особенно тяжелой индустрии, куда первые годы НЭПа не сумели вдохнуть жизнь. Из-за введенного «хозрасчета» администрация предприятий провела массовые увольнения, сохранив профессиональных рабочих и уволив «псевдорабочих» (в том числе многих евреев), которые поступили на заводы в период «военного коммунизма», чтобы получать повышенный паек. Другим связанным с кризисом фактором являлась низкая зарплата. Исключая несколько военных заводов и обувную фабрику «Скороход», средний заработок ленинградского рабочего в октябре 1923 г. равнялся 26 р. 30 коп., что составляло, по утверждению Ленинградской правды, только 78% довоенного заработка. В 1924 г. еврейских рабочих на государственных предприятиях почти не было, о чем дают представление выборочные данные Нацотдела Губкома партии (табл. 1.6). Очевидно, большинство еврейских рабочих Ленинграда было занято в мелкой, главным образом кооперативной и частной промышленности.

В 1925 г. ВСНХ принял специальную программу по восстановлению тяжелой промышленности Ленинграда, которая ускорила индустриальное возрождение города. Оживавшие фабрики и заводы открыли свои ворота для новых рабочих, заработки которых были повышены. На заводы пошли и евреи, в первую очередь иммигранты и безработные, которые не видели возможности зарабатывать иным способом. Не последнюю роль сыграло и ужесточение правил выдачи пособий по безработице, введенное в промежутке между двумя переписями (см. ниже). С 1923 г. по 1926 г. процент рабочих среди самодеятельных ленинградских евреев вырос почти в два раза (табл.1.4), составив 13,5%, что значительно превышало аналогичный показатель по Москве (8,3%), но было в 2,5 раза ниже, чем у неевреев Ленинграда (33%).

Большинство еврейских рабочих Ленинграда в 1926 г. было занято в государственном секторе (64,1% — в фабрично-заводской промышленности, 4,7 — в транспорте, 3,4% — в строительстве), и только 13% — в кустарно-ремесленной промышленности.

Профессиональный состав еврейских рабочих Ленинграда в 1926 г. был весьма специфическим (табл. 1.7). В связи с большим количеством крупных металлообрабатывающих и машиностроительных предприятий в городе, удельный вес металлистов среди евреев-рабочих был вдвое выше, чем в среднем по стране, хотя и существенно ниже, чем среди нееврейских рабочих. То же соотношение сохранялось и у текстильщиков. Высокой, по сравнению с неевреями, была доля швейников, кожевников, печатников — традиционных еврейских профессий, близких к кустарным ремеслам или требовавших квалифицированного труда. Значительное количество евреев было чернорабочими и представителями таких новых для евреев профессий, как строители, транспортники, горнорабочие (указаны в табл. 1.7. в категории «прочие»). По степени представленности евреев в рабочих профессиях в Ленинграде горнорабочие оказались на втором месте (7,2% всех рабочих отрасли), пропустив вперед только швейников (8,1%), но опередив печатников (4,2%), кожевенников (3,3%), бумажников (2,2%), металлистов (2,2%). Таким образом, с середины 20-х наблюдался определенный рост доли наемных рабочих среди евреев Ленинграда (очевидно, за счет приезжего элемента). Однако процент рабочих среди евреев продолжал оставаться значительно ниже, чем в целом среди жителей города.

Важным показателем советизации ленинградских евреев являлась их представленность в ВКП(б) и высших органах власти города. С ростом численности партии доля евреев в ней, как и представителей других национальных меньшинств, уменьшалась. Если в 1918 г. процент евреев в Петроградской партийной организации примерно соответствовал их доле в населении города, то к началу 1926 г. доля евреев-коммунистов снизилась до 2,7% (2 398 человек), по сравнению с 5,65% евреев среди городского населения. Эта доля была гораздо ниже, чем процент евреев в партии в среднем по стране. Среди евреев Ленинградской области (не считая самого Ленинграда) в начале 1927 г. только 1% числился членами и кандидатами в члены партии, намного уступая латышам (4,1%) и полякам (1,5%). Относительно небольшой процент евреев-коммунистов проистекал, быть может, из-за наличия массива иммигрантов из местечек, не успевших переориентироваться на новые советские ценности, а также из-за высокого процента «лишенцев», для которых вступление в партию было практически закрыто. Можно предположить и то, что многие евреи, брошенные послеоктябрьскими погромами и военным коммунизмом в объятия советской власти, с приходом НЭПа потеряли желание советизироваться, поскольку появилась возможность существовать и не сотрудничая с большевиками. Высланный в 1922 г. из Петрограда за границу экономист и еврейский общественный деятель Борис Бруцкус в своем интервью корреспонденту Рассвета отмечал, что «роль евреев в верхах большевизма явно падает»:

В провинции с развитием НЭПа евреям уже не приходится искать во что бы то ни стало советской службы, чтобы иметь возможность существовать.... Да и в Петрограде, где имеются особые условия сваливать на евреев ответственность за эксцессы большевизма, недавно на процессе церковников, перед населением выявилось, насколько большевизм — дело русских.

У Бруцкуса были основания утверждать, что большевизм — не еврейское дело, так как процент евреев в партийном и советском аппарате города в первые мирные годы несколько снизился по сравнению с военным временем. Так в Губкоме, избранном в марте 1922 г., евреи составили пятую часть, а уже в декабре 1923 г. из 63 членов Петроградского губкома около 8 или 9, то есть не более одной седьмой его состава, оказались евреями.

В избранном в ноябре 1922 г. Президиуме исполкома Петросовета из 27 членов оказалось трое евреев: Вейнберг, Зиновьев, Цыперович. Среди остальных 41 членов Исполкома насчитывалось около пяти евреев. В Исполкоме Совета Петроградской губернии состава 1924 г. было 16% евреев, а в 1925 г. — только 11%. В выбранном тогда же Президиуме Губисполкома доля евреев оказалась чуть выше — 4 из 29. В 1922 — 1925 гг. евреи все еще занимали ряд наиболее ответственных постов в городе — в суде, прокуратуре, образовании, государственной торговле, комсомоле. Однако вместе с ростом численности Губкома и Губисполкома процент евреев в них падал, что объяснялось более низким процентом евреев среди рядовых коммунистов по сравнению с партийной верхушкой. В дальнейшем к этому прибавился эффект от «размывания» партии в результате массового приема в нее новых членов во время «ленинского призыва» 1924 г.

С падением Зиновьева был заменен верхний эшелон власти в городе и губернии. Ленинградский губком возглавил Сергей Киров, а Петросовет — Н.Комаров. При Кирове процент евреев в правящей верхушке продолжал падать. Среди 21 депутата от Ленинграда, выдвинутых в октябре 1927 г. в ЦИК, единственным евреем был, по-видимому, член Президиума Ленсовета рабочий-слесарь О.Бальцавейт. В обкоме ВКП(б) 1929 г. евреи составили только 6%; в выбранном тогда же Президиуме Ленсовета — 9%. В составе Губисполкома, образованного в апреле 1929 г., оказалось менее 3% евреев.

Несмотря на очевидный рост доли евреев, занятых в государственном секторе экономики, значительная часть из них продолжала предпочитать источники существования, независимые от государства. В 1923 г. у евреев Ленинграда процент частных предпринимателей, использовавших наемный труд, превосходил в 5,8 раз соответствующий показатель среди неевреев. Обладателей свободных профессий у евреев было больше в 7,3 раза (табл. 1.4). Процент предпринимателей вырос между переписями в полтора раза.

Одним из главных занятий, обеспечивавших независимое существование в период НЭПа, было ремесленно-кустарное производство. В промышленных центрах, таких, как Ленинград и Москва, к концу 1926 г. еврейское кустарное производство было развито вдвое слабее, чем на Украине и в Белоруссии. 5120 человек, или немногим более 10% самодеятельных евреев Ленинграда, было занято в кустарно-ремесленной промышленности, из них более половины (2893 чел.) составляли кустари-одиночки (вместе с кустарями, применявшими наемный труд или труд членов своих семей, а также самими помогающими членами семей их было 4009 человек). Остальные участвовали в кустарном производстве на правах рабочих (748 чел.) и служащих (363). Часть «помогавших» являлась, очевидно, замаскированными наемными рабочими, включенными в данную категорию для того, чтобы их хозяевам не надо было платить повышенный «эксплуататорский» налог.

Первое место по численности среди евреев-кустарей Ленинграда в 1926 г. занимали швейники (35% от общего числа, табл. 1.8), что объяснялось большим распространением этой профессии в Белоруссии и на Украине, где швейники лидировали и в 1928 г.

Особенностью еврейского кустарного промысла в Ленинграде являлась высокая доля металлистов, почти вдвое превышавшая таковую в Москве (12,6%), не говоря уж об Украине и Белоруссии. Как известно, индустриальная база города в первой половине 20-х восстанавливалась медленно, поэтому кустарям здесь было легче найти пустующие производственные помещения, брошенные станки, неиспользуемые с военного времени запасы сырья. К тому же для мелкого производства, скажем, выпуска примусных игл или зажигалок, в качестве сырья годились отходы крупной промышленности.