Чтение онлайн

Будучи в Ленинграде приезжими, молодые писатели чувствовали себя там чужими. Полуукраинец Требуков скучал по Украине. Ленский тогда считал своей родиной Литву. В стихотворении из цикла «Петрополис» он сравнивал свое пребывание в Ленинграде с египетским пленением, ностальгически восклицая: «Ну что мне делать здесь, на берегах Невы, (чужой как) Нил?» Старая петербургская общественность не спешила устанавливать тесные контакты с Ленским и его товарищами из-за их молодости и экстремизма. Почти единственным связующим звеном между ними и старожилами был Шварц.

Зыбкость своих позиций в Ленинграде группа компенсировала контактами с единомышленниками в других городах СССР. Ха-Боне принял участие в литературном сборнике Берешит, подготовленном к изданию в Москве и Ленинграде, но отпечатанном в Берлине в 1926 г. Ленский переписывался с московским писателем Аврахамом Криворучко (Карив, 1900—1976). Начинающие поэты из провинции, случалось, обращались к ним за советом. До 1934 г. литераторы посылали свои произведения в Эрец-Исраэль, где их публиковали журналы Ктувим и Гильонот. Группа не была однородна ни по своим политическим взглядам, ни по литературным вкусам. Ленский обожал Пушкина и почитал Бялика, однажды похвалившего его поэзию. Ха-Боне являлся ярым противником Бялика, сторонником мировой революции и поклонником Симона Петлюры. Зархин был религиозным сионистом. Альберт (грузин) интересовался индийской философией. Ленский считал себя анархистом. Он также увлекался восточными культурами, зороастризмом, изучал язык пушту. Шломо Руси был «сталинистом» и не терпел «полного уклонов» Ха-Боне. Шварца раздражали романтизация революции, которой увлекались молодые «левые», и их демонстративный отказ от еврейского культурного наследия. Сам Шварц оплакивал судьбу евреев в годы гражданской войны в поэме «Голос крови братьев взывает ко мне с земли Украины».

Несмотря на разногласия, группу сплачивала готовность бороться за права иврита в СССР. Хотя Ленский пессимистично оценивал шансы победить в этой борьбе, группа стремилась к легализации своей деятельности. Она попробовала получить разрешение на издание собственного «ленинградского» поэтического сборника Ткуфатену (Наша эпоха), но цензура (Гублит) ответила отказом. Отказ получил и Н.Шварц в ответ на просьбу о публикации своей поэмы «Питериада». Ленинградский Союз писателей не согласился принять ивритских литераторов в свои ряды. На обращение И.Матова в начале 1927 г. к Калинину с просьбой либо принять закон, запрещающий иврит, либо прекратить его преследование, заместитель председателя ВЦИК Петр Смидович ответил, что иврит — мертвый язык, а у мертвого нет прав. Такой же ответ они получили в Смольном. Поговорить с Крупской по вопросу преследовавания иврита Ленскому не дали.

10 апреля, еще до получения ответа из ВЦИКа, группа попыталась провести вечер «гебрайских» писателей. На вечере Шломо Руси собирался прочесть лекцию «О состоянии литературы на иврите в СССР и за рубежом». И.Матов ухитрился получить разрешение Гублита на проведение вечера. Однако в назначенный день милиция, по указанию Губкома, заперла двери и не пустила в зал публику, очевидно, мало знакомую с творчеством литераторов, но истосковавшуюся по языку иврит. Новая попытка провести 22 апреля в Доме печати аналогичный вечер (объявление о нем удалось поместить в Ленинградской правде), также закончилась ничем. Жалобы писателей в прокуратуру, в Президиум ВЦИК и председателю Центральной Ревизионной комиссии ВКП(б) Е.Ярославскому не помогли. Наоборот, они стали поводом для расправы с жалобщиками. Сначала был арестован Требуков (Ха-Боне) и сослан на Соловки, якобы за организацию «новой ленинской смены» из комсомольцев и интеллигенции. За квартирой Матова и Ленского была установлена слежка. 1 ноября 1927 г. Матов, Сосенский, Фрид и Шварц были арестованы. Матов и Сосенский были осуждены на три года ссылки в Сибирь, замененной в 1928 г. на высылку в Палестину. Шварца и Фрида, очевидно, быстро освободили. Требуков вышел из заключения в 1933 г.

После ареста товарищей Ленский понял, что власти уже не оставят их в покое. В своих письмах в Эрец-Исраэль он молил о спасении, но его вместе с друзьями арестовали прежде, чем спасение пришло. Ночью 29 ноября 1934 г. вся группа (Ленский, Требуков, Фрид, Бобровский, Левин, Зархин, Зарин, Райзе) была посажена в тюрьму. Ленский и Зархин получили по пять лет лагерей, остальные — по три года. Это были сравнительно небольшие сроки, если учесть беспощадность террора, охватившего весь Ленинград после убийства Кирова, тем более что для части арестованных это была уже не первая судимость. Ленского арестовали в третий раз. Впервые его задержали в 1923 г. за нелегальный переход границы из Польши в СССР. Второй раз он был арестован в ходе одной из «операций» ОГПУ против Хехалуца (1925?) «Мягкость» наказаний объяснялась, видимо, тем, что власти не видели большой угрозы в деятельности молодых людей из-за их низкого социального статуса и непонятности их произведений широкому читателю. Может быть, помогло и то, что их следователя Лулова, который еще в 1927 г. вел дело Любавичского ребе, «разоблачили» и расстреляли вскоре после убийства Кирова. Левин и Требуков, очевидно, погибли в лагерях, а Райзе был вскоре освобожден. Зархин и Ленский вышли на свободу, отбыв свои сроки. Нахман Шварц был арестован в 1938 г., проходил по одному делу с Равребе и, видимо, погиб вскоре после ареста. Зархину удалось эмигрировать в Эрец-Исраэль в 1947 г. О дальнейшей судьбе Фрида ничего неизвестно.

Выйдя из лагеря в 1939 г., Ленский был вынужден жить в Малой Вишере Новгородской области, иногда тайно наведываясь в Ленинград и Москву, чтобы увидеться со своей семьей и оставшимися друзьями. В последний раз он был арестован 30 июня 1941 г., вскоре после начала войны. При аресте у поэта были отобраны тфилин, что указывает на его возросший интерес к религии. 11 декабря Особое совещание при НКВД постановило заключить Ленского на 10 лет в исправительно-трудовой лагерь за «антисоветскую деятельность». Он отбывал заключение в Минусинске, Красноярске и Казани, а умер, судя по официальному документу, 22 марта 1943 г. в лагере в Нижнеингашском районе Красноярского края. 16 января 1989 г. Ленского реабилитировали.

Благодаря таланту и более умеренным, по сравнению с товарищами, взглядам Ленского его личные связи с ленинградской интеллигенцией оказались несколько шире, чем у Матова, Сосенского и Требукова. Ленский дружил с художником С.Юдовиным, был знаком с И.Цинбергом и, через Шварца, с Владимиром Иоффе. У него был и русский друг — поэт Иван Федоров, бывший заключенный. Эти связи очень пригодились Ленскому в период между двумя последними арестами. Тайком приезжая в Ленинград из Малой Вишеры, он мог обедать у Райзе, ночевать у Федорова, получать материальную помощь от Иоффе. Письма Ленского из последнего заключения, адресованные доктору бен Илиаху, имеют в виду доктора медицинских наук, микробиолога и эпидемиолога Владимира Ильича Иоффе, а не Нахума Шварца (как предположил публикатор писем М.Альтшулер), об аресте которого Ленский не мог не знать. По заказу Иоффе Ленский, находясь в Малой Вишере, аккуратно записал в тетради все свои стихи, которые Иоффе сохранил и передал в Израиль в 1958 г. брату своей жены Элиаху Каценеленбогену. Последняя хранившаяся у Иоффе поэма Ленского «В снежный день» (1941) была переслана в Израиль семьей Иоффе в 1984 г. уже после смерти Владимира Ильича. Его фамилия в посвящении к поэме была при публикации заменена многоточием по просьбе родных. Упоминание в посвящении микробов связано с профессией Иоффе — микробиологией. В полном виде оно звучало так:

Последнее сохранившееся письмо Ленского помечено 24 марта 1943 г., двумя днями позже официальной даты его смерти, что наводит на мысль о том, что акт о смерти мог быть оформлен ошибочно, задним числом, через несколько дней после случившегося.

В последние годы своей жизни поэт все чаще думал об Эрец-Исраэль как о родине. В только что процитированной поэме, говоря о казахстанской ссылке, он восклицал:

В отличие от литературы и науки о еврействе, достижения которых определялись индивидуальными усилиями, успех еврейского театра (как и театра вообще) зависел от сочетания трех составляющих — наличия добротного репертуара, уровня мастерства театральной труппы и зрительского интереса к предлагаемым спектаклям. Только анализируя динамику всех этих составляющих, можно объяснить «хождения по мукам» еврейского театра в Петрограде.

В канун Февральской революции еврейскому профессиональному театру в России не исполнилось еще и сорока лет, если отсчитывать его историю от 1879 г. — даты переезда труппы основателя современного идишистского театра Аврахама Гольдфадена (1840-1908) из Румынии в Одессу. Из этого периода двадцать два года (1883-1905) театр на идише был официально запрещен, что заставило эмигрировать многих актеров и антрепренеров. Таким образом, едва появившись, театр пришел в упадок. Когда же запрет был снят, возродившиеся еврейские труппы не могли, конечно, рассчитывать на финансовую поддержку государства подобно императорским театрам. Поэтому им зачастую приходилось потакать вкусам провинциальной публики, чтобы обеспечивать кассовые сборы. Ведь в Петербург и Москву еврейские труппы обычно не пускали, да и потенциальный зритель театра на идише находился не в столице, а за «чертой оседлости». Не было и профессиональной школы актеров и режиссеров еврейского театра. Не удивительно поэтому, что еврейский театр в России перед мировой войной отставал от русских театров и по репертуару, и по уровню актеров и режиссеров, и по наличию подготовленного зрителя, и по обеспеченности стационарными театральными помещениями.