Чтение онлайн

В 1923 г. в Петрограде в процессе обязательной перерегистрации было закрыто большинство гуманитарных обществ, но около ста чисто научных обществ не тронули, потому что советское правительство было заинтересовано привлечь на свою сторону ученых, сконцентрированных в таком крупнейшем академическом центре, как Петроград. ОПЕ было зарегистрировано как научное общество с правом деятельности только в Петрограде и его губернии и без права работать «среди широких масс», как хотелось его учредителям.

Активизировалось, получив средства из-за границы, и ЕИЭО. Как и ОПЕ, оно лишилось всероссийского статуса и было вынужденно ограничить свою работу лишь наукой, хотя его новый председатель, бывший народник, профессор этнографии Лев Штернберг мечтал о том, чтобы Общество прежде всего формировало национальное самосознание еврейского народа и через осмысление прошлого определяло его национальные цели, так как «народ без национальной цели, без идеала, жить не может». Несмотря на формальное ограничение своих функций, возрожденное ЕИЭО, как и прежде, стремилось к просвещению еврейского населения и тесному сотрудничеству с другими общественными организациями. В 1923 г. вновь открылся Музей ЕИЭО. Председателем Музейной комиссии стал академик скульпторы И.Гинцбург, а хранителем — молодой художник Соломон Юдовин (1892—1954), участник этнографических экспедиций Ан-ского. Товарищем председателя Музейной комиссии был избран Абрам Брамсон (с 1927 г. — председатель). Музей располагался в помещении Убежища для престарелых, а Брамсон возглавлял ЛЕКОПО, опекавшее Убежище. Годом позже вышел 11-й том Еврейской старины, в котором отразился этнографический «уклон» нового председателя. В 1927 г., во время печатания 12-го тома, Штернберг умер, поэтому последний, 13-й том вышел в 1930 г. под редакцией И.Цинберга, последнего председателя ЕИЭО.

Интересы членов ЕИЭО распространялись и за пределы России. Так, Комиссия по изучению еврейских древностей, действовавшая при Обществе под председательством Якова Эйгера, занималась формированием картотеки современной научной (в первую очередь — медицинской) терминологии на иврите на основании лексики Талмуда. Эту терминологию разработчики надеялись внедрить в возрожденной Эрец-Исраэль. Один из членов Комиссии, Владимир Иоффе, опубликовал в палестинском журнале Харефуа (медицина), статью по микробиологии, в которой он использовал новые термины. Выход под эгидой ЕИЭО трех сборников Вопросы биологии и патологии евреев (1926, 1928 и 1930 гг.) указывал на не прервавшуюся связь ученых с еврейской общественностью города, в данном случае — с деятелями распущенного ОЗЕ, из которых при Обществе была образована Комиссия по изучению психофизики евреев.

Поскольку в рамках публикаций ЕИЭО не было возможности обращаться к широкой аудитории читателей, члены общества Ю.Гессен, Д.Заславский, СЛозинский, И.Равребе и даже еврейский коммунист И.Сосис не преминули принять участие в популярных сборниках Еврейская летопись, четырежды появившихся между 1923 и 1926 гг. Большую часть в них занимали воспоминания, исследования о недавнем прошлом, публицистические очерки. Некоторые из статей были проникнуты ностальгией по уходящей традиционной жизни, по еврейскому укладу, подобно статье Иехиеля Равребе «Свадьба Макаровского цадика», где, между прочим, призывается сохранять наследие прошлого, «пока мировая буря не рассеяла остатки его по семи морям». Еврейская летопись — не только памятник дореволюционному еврейскому Петербургу ходатаев, просветителей, борцов за равноправие; это также одна из знаменательных попыток, предпринятых в 1920-х еврейскими учеными, журналистами и общественными деятелями старого поколения с целью «прорваться» к широким читательским кругам. Видимо, доступность и занимательность Еврейской Летописи, а также и ее склонность к «клерикальной» тематике привели к запрещению издания на основании надуманного обвинения в «сионизме».

В 1922 и 1926 гг. ОПЕ выпустило два сборника Еврейской мысли под редакцией С. Гинзбурга, в которых наряду с членами Общества участвовали представители нееврейских академических кругов В.Бенешевич, Василий Струве и Николай Марр. Среди молодых авторов сборника оказался и одессит Саул Боровой (1903-1989), которого привлек Саул Гинзбург.

Последним изданием ОПЕ стал Еврейский вестник, вышедший в 1928 г. Усилившаяся к тому времени цензура, очевидно, возмущала ученых. Не имея возможности открыто протестовать, редактор, видимо, не случайно включил в сборник «Отрывки из воспоминаний» Льва Гордона, в которых был нарисован отталкивающий портрет цензора еврейских книг Якова Брафмана (1825-1879), а также рассказывалось об инспирированном жандармским начальником письме бердичевских евреев английскому премьер-министру лорду Биконсфильду (Дизраэли), где утверждалось, будто «евреям в России живется прекрасно» и «никаких притеснений они не претерпевают».

Влияние ОПЕ и ЕИЭО распространялось не только через печатные издания. Регулярные доклады, читавшиеся на заседаниях ОПЕ на Стремянной ул. 18, являлись отдушиной для той части интеллигентов, которые не хотели расставаться с любимой ими еврейской культурой, несмотря на то, что многие из них на работе были заняты в областях, ничего общего не имевших с иудаикой, как, например, врач Шварц, микробиолог Иоффе и химик-металлург Цинберг. Первые арест и ссылка будущего кумраниста Иосифа Амусина (1910-1984) в 1927(?) г., по слухам, были вызваны тем, что он, едва приехав из Витебска в Ленинград, вступил в контакт «с кем-то со Стремянной». Выходец из Перми Владимир Иоффе выступил на заседании ОПЕ с докладом о поэзии Шнеура. Перебравшийся из Москвы в Ленинград активист ЕКРП Поалей Цион Зеэв Блюм в конце 20-х был на одном из собраний ОПЕ. Посетивший в 1927 г. СССР Марк Вишницер свидетельствовал, что на научные доклады ОПЕ и ЕИЭО собиралось по 60-70, а иногда и до 200 слушателей одновременно. В 1925—1927 гг. в ОПЕ и в

ЕИЭО состояло по 65-80 членов. Популярность богатой Библиотеки ОПЕ, открытой в 1924 г. 5 раз, а в 1927 г. — 3 раза в неделю и содержавшей книги по иудаике на 14 языках, выразилась в более чем 4 тыс. посещений в 1927 г. Библиотека продолжала пополняться, главным образом, за счет частных собраний умерших ученых и общественных деятелей — Я.Гальперна, Л.Каменецкого, С.Вейсенберга и др. Книгообмен осуществлялся с советскими еврейскими научными учреждениями и библиотекой Еврейского университета в Иерусалиме. Новые книги бесплатно присылались еврейскими организациями из Берлина. Бюджет ОПЕ состоял из членских взносов и дотаций Джойнта.

Значительная популярность ОПЕ и ЕИЭО, их интерес к науке в ее «допролетарской» форме, не могли не беспокоить городские власти. В 20-е ОПЕ и ЕИЭО оставались последними бастионами культуры «еврейского Петербурга», терпимыми постольку, поскольку запрещенные темы (сионизм, иврит, религия) не занимали заметного места в их исследованиях, и пока государственная внутренняя политика была относительно либеральной. Советизировать общества не удавалось. Если к 1925 г. Евсекция сумела установить контроль над ИВЕЗом, то в ОПЕ и ЕИЭО она не имела своих людей: в них не было ни единого члена партии. Когда в 1929 г. советский журналист вынужденно признавал, что «одна группа еврейских ученых в одном городе — Ленинграде осталась вне сферы нашего влияния, вне сферы нашей культурной революции», он имел в виду оба этих общества. До поры ОГПУ ограничивалось лишь наблюдением за их деятельностью.

Несмотря на периодические нападки евсеков и замалчивание достижений ученых еврейских обществ официальной печатью, последние до 1928 г. не чувствовали себя полностью изолированными от советской научной жизни. Да и окружающие не считали их «париями» до тех пор, пока сохранялась независимость «петербургской науки» в целом. Ленинградские востоковеды-неевреи не боялись выступать на заседаниях обществ и публиковать свои статьи в их редких сборниках. Существовало даже некоторое сотрудничество между минским идишистским центром (Еврейским отделом Института белорусской культуры) и членами ЕИЭО И.Равребе и Б.Шульманом. И.Маркон и И.Равребе в 1927 г. были приглашены преподавать на Кафедру семитологии и еврейской литературы в Белорусский государственный университет. Вместе с тем обществам все труднее было маневрировать в условиях ужесточавшегося режима. В последней книжке Еврейского вестника Комитет ОПЕ уже не смог использовать еврейский шрифт; под «еврейским языком» в ней подразумевался только идиш. На заседаниях обществ слово иногда приходилось давать и еврейским коммунистам.

В связи с ревизией национальной политики в конце 20-х и начавшимся разгромом находившейся тогда в Ленинграде Академии наук у ОПЕ и ЕИЭО, бывших в глазах властей одновременно «националистическими» и «буржуазными», не оставалось шансов выжить. В сентябре 1928 г. Трибуна сообщила, что журналист Соломон Непомнящий собирается конфисковать в архиве ЕИЭО фонд еврейских депутатов Государственной думы и передать его в Москву в якобы образованное при Наркомпросе Всероссийское общество по изучению еврейской истории, литературы и языка. В июне 1929 г. тот же Непомнящий на страницах Трибуны напал на ОПЕ и ЕИЭО, призывая перейти от бойкота «этого очага петербургщины» к «обращению на нашу сторону людей, по ряду мотивов отставших от нашего социалистического строительства и копошащихся в пыли». Эти слова, напечатанные в разгар всеобщей травли петербургской науки, были, в сущности, парафразой тезиса Покровского о том, что «период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца».

С июля 1929 г. в Ленинграде начала работать правительственная комиссия по чистке аппарата АН во главе с Ю.Фигатнером. Чистка выразилась в многочисленных увольнениях и арестах. В конце октября был уволен непременный секретарь АН академик С. Ольденбург. В ноябре-декабре из Библиотеки АН было увезено в Москву огромное количество исторических документов. По подсчетам Ф.Перченка, всего в связи с «Делом АН» с октября 1929 г. по декабрь 1930 г. было арестовано не менее 150 человек, две трети которых составляли историки, музееведы, краеведы, архивисты, этнографы.