Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
ВИЛАМ, КОТОРЫЕ НЕ ВЕДАЮТ ЛЮБВИ
Если любви предается вила, только милого не любя,— значит, она красоту осквернила и убивает сама себя. До тебя ей что за дело? Ты страдаешь, — ну и что ж? Сердце в ней окаменело, И его не разобьешь. АНТУН ГЛЕДЖЕВИЧ
СТИХИ О ЛОПУЖАНКАX
Мара в поселке Игало сеть для угрей расставляла, как их вернее поймать, знает умелая мать. Лопуд им стал тесноват,— в город на Плаце спешат, может быть, выпадет счастье, рыбу поймать позубастей. Но неприятно смотреть, — что попадается в сеть? Пригоршни грязного ила… Удочка сеть заменила. Удочкой цепкой и меткой в двери попали к соседке. Эта соседка была женщиной их ремесла. Щедрый улов был нежданным,— с чисто французским приданым… Что же поделаешь тут? Сети, конечно, сгниют. ГОВОРЯТ, ЧТО НЕ ПРИСТАЛО ПОЖИЛОЙ ЖЕНЩИНЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЛЮБОВЬЮ
Эта старческая проседь обличает возраст твой, и тебе пора бы бросить притворяться молодой. Тусклый взор остекленелый холодней потухших свеч,— мечет смерть амура стрелы, чтобы страсть в сердцах зажечь. Не надейся, — ни единый в целом мире не придет целовать твои морщины и вкушать увядший плод. Кто целуется с тобою? Впалых губ ужасен вид, а за пазухой такое, что посмотришь — и стошнит. Для былой твоей гордыни оснований нет, — не ты ль, дорогая, любишь ныне, опираясь на костыль? Пламя то, что отгорело, не согреет никогда. Для тебя, окостенелой, страсть — великая беда. Безрассудная, когда же ты поймешь, что лишь одно для тебя — кудель и пряжа, нить с иглой, веретено… ПОБАСЕНКА О ТЫКВЕ И КИПАРИСЕ
Тыква, чьи всегда унылы и безрадостны пути, неожиданно решила кипарис перерасти. Ствол его, что ввысь нацелен, стройность этого ствола и невянущую зелень тыква жадно обвила. Тот смеется: планы чьи-то, вероятно, не сбылись,— и с насмешкой ядовитой тыкве молвит кипарис: «Ты спесива и надменна, но зима придет — и что ж? Ты погибнешь и мгновенно вновь на землю упадешь…» НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР
ТОРГОВКИ-ХЛЕБНИЦЫ
С юных лет нам, как известно, должность эту приписали: сами в печи ставим тесто — и торгуем хлебом сами. Мы для города — торговки. Но в одном ли торге дело?.. Поначалу, без сноровки, ломит с устали все тело. Долго спишь — терпи убытки. Значит, отдых нам заказан. Хочешь, нет ли, — станут прытки руки, ноги, да и разум! Чтоб спорее шла работа, надо сразу приучиться все мешки, совки, решета, сита, противни, корытца в чистоте держать, в порядке, и всему — свое чтоб место. Вот тогда в скобленой кадке и меси на совесть тесто!.. А надзор ведут мужчины — как торгуем, проверяют: с нас, от имени общины, знай динары собирают. Постоят перед весами, поглядят сурово этак и сгребут с лоточка сами — кто две-три, кто шесть монеток. Кое-что опять же надо сунуть писарю под башней: он бумагу даст — и к складу совершим свой путь всегдашний. Там, в скале, где закром главный, пред зерном с мешками станем… Наполняют их исправно — так, что еле-еле тянем. Все провеем над лоханью — ни остиночки, пи пыли! А потом, чтоб горожане с голодухи пе вопили, мелем быстро, мерим быстро, дважды, трижды просеваем — и муку в кадушках чистых тут — к хлебам, там — к караваям, не присев, готовим сразу, да при этом так искусно, что приятно будет глазу, а уж рту — куда как вкусно! Понимать тут нужно тоже вещь такую вот, к примеру: и вода, и соль, и дрожжи — все должно быть точно в меру. Тесто долго мнем и давим, сил на это не жалея. Чуть муки в замес добавим — сразу туже он, белее… Замесив, формуем тут же: вот вам пышный хлеб, вот плоский, этот круглый, тот поуже,— и кладем их все на доски. Сверху — либо покрывало, либо теплую тряпицу, чтобы тесто доспевало. Надо ждать, не торопиться. Глядь — оно и поднялося! Тут взошедшую опару без задержки мы относим прямиком к печному жару. Кочергой в печи шуруя, смотрим, чтоб не подгорело. А коль хлебину сырую проглядим, то плохо дело: мало ль склочного народца в достославном нашем граде? Целый бунт, поди, начнется, даже стража с ним не сладит!.. Подвергают хлеб наш пробам должностные прежде лица. Впрочем, с этим-то народом можем мы договориться: им, для их же интересу, носим яйца по-французски, чтоб, коль в хлебе мало весу, не томили нас в кутузке. Но к мздоимству всяк ведь лаком — и хлебнуть беды мы можем, если стражникам-собакам что-то в лапы не положим: оклевещут нас, известно, перед теми, должностными! Так что заработок честный делим мы еще и с ними. Ладно, с нас печник да мельник непомерной просят платы. А ведь стражник-то — бездельник! Так за что ж берет, проклятый? Хоть сожрали б, что ли, черти всех таких! А их немало: Горлопан, Пузанчич, Фертик, Кровосос, Храпун, Воняла… Самый вредный прозван Дошлым; он одну из нас, бесстыжий, еще летом позапрошлым обобрал и с торга выжил! При труде вседневном тяжком да с такими наглецами не прожить бы нам, бедняжкам, не свести концы с концами: мы, доход свой раздавая, прогорели все давно бы, каб — лишь хлеб да караваи, каб — ни кренделя, ни сдобы. Но на то ты и торговка: с калачей, с рожков, с пирожных, если ты печешь их ловко, и разжиться даже можно. Есть у нас лепешки, сласти — ешьте, коль монет не жалко! Всех ловчей по этой части Образина и Давалка. Кто ж из двух-то — знаменитей? Кто в заглавном-то почете? Со второй пример возьмите — всё, сударушки, поймете… Люди! Ласкового слова просим нынче, как награды. Похвалите ж нас! И снова вам служить мы будем рады. ИГНЯТ ДЖЮРДЖЕВИЧ
ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ
Ночь сиянье небосклона тенью легкой обовьет, и, любовью вдохновленный, звезд заблещет хоровод. Дом любимой очень близко, вдруг раскрылась дверь впотьмах — и любовная записка у меня уже в руках. Развернул ее поспешно, но прочесть не мог никак,— все объято тьмой кромешной, все покрыл тяжелый мрак. Ночь, как черная завеса, я не вижу ни строки,— месяц прячется за лесом, звезды слишком далеки. Я бы мог, любовью полный, все понять в ее словах и при жутком блеске молний, отогнав ненужный страх. Вдруг сверкнул в траве за домом очень маленький предмет,— и в крылатом насекомом я нашел желанный свет. Огонек живой и милый поднял я, в руке храня,— не любовь ли научила этой хитрости меня? Света крохотный кусочек, золотистый светлячок в содержанье милых строчек разобраться мне помог. Друг, тебе я благодарен, так, мой светлый, и живи,— словно звезды, лучезарен, словно искорка любви. Я тебя прославлю песней, золотое существо! Кто помог бы мне чудесней в миг смятенья моего? Златокрылым, златоглавым ты и создан, может быть, чтобы ночью темным травам каплю солпца приносить. Меркнет золото мгновенно рядом с золотом твоим,— и, как камень драгоценный, ты ничем не заменим. Ты — земли живое око, ты, как эльфов светлый рой, что в полночной тьме глубокой пролетают над землей. Вечно, с лаской и заботой, окрыляя, веселя, пусть тебе свои щедроты дарят небо и земля! В ЧЕСТЬ ПРИХОДА ВЕСНЫ
Радостный час — весна началась, настало цветенье природы весенней. Все солнцем согрето. Венки до рассвета будут опять пастушки сплетать, чтоб золото кос венком оплелось. Здесь юная зелень, покой колыбелен,— прохлада сладка у родника. Юноши тут возлюбленных ждут, и наши свирели вновь зазвенели — в царстве лесном пляшем, поем. Сменит все это знойное лето — в поле пшеница заколосится… А каждую осень мир плодоносен. Возлюбленной виле нарвет в изобилье яблок с айвой пастух молодой, осенних щедрот сладостный плод,— еще ей даруя и мед поцелуя… СЛУШАЙТЕ СЛЕПОГО, ДАМЫ
Женщины, песнь мою вам я, слепец, пою. Страсти храните пламя — юность не вечно с вами. Та, в ком она зачахла, станет седой и дряхлой, алые сменит губы старческий рот беззубый. Больно понять в бессилье: молодость упустили… Старость от злых обид охает и кряхтит, мучаясь от желаний, неутоленных ране. Помшо, в расцвете сил как я жадно любил, помню, плясали где-то с вилами до рассвета. Молодость коротка,— гонят прочь старика. Кто одряхлел, остыл, тот никому не мил. Женщины, вам пою, вы же в шапку мою бросьте за добрый совет пару медных монет. ЛЮБИМАЯ СОЛНЦУ ПОДОБНА
Неба утреннего алость, светлый солнечный восток, и повеял, мне казалось, ароматный ветерок. Но твои я слышу речи, вижу блеск твоих очей,— это ты идешь навстречу, солнца ярче и светлей. Это ты, моя царица, на пути моем взошла — здесь не трудно ошибиться, словно солнце, ты светла. Так огромно чувство было, так я встречи ждал, любя,— что от яркого светила отличить не смог тебя. ДАНИЯ И НОРВЕГИЯ
АНДЕРС АРРЕБО
СЕВЕРНЫЙ ОЛЕНЬ
(Из «Гексамерона»)
Олень, ты серебрист, как горные вершины; Рогатым скакуном тебя прозвали финны. Ни Новая Земля, ни Кольские хребты Не знают существа прекраснее, чем ты. Как прожил человек без пищи и приюта Среди отвесных скал, в метель и холод лютый, Когда морской прибой, взметнувшись до высот, В полете застывал и превращался в лед? Густая шерсть твоя охотника согрела; На лыжах он бежал, проверив лук и стрелы, Наряженный тобой от головы до ног, От шапки меховой до кожаных чулок. Ты одеялом стал, от стужи спас в бураны, Лопарь тебя доил для сыра и сметаны. Ты мясом накормил семью у очага И теплый кров ей дал, когда мела пурга. И ты приданым был для девушки богатой, Корову заменив, и серебро, и злато. Когда в стоянку друг позвал за сотни миль, Лопарь собрался вмиг — и, взвихривая пыль, Ты, за день по три бло одолевая, мчался, Чтобы хозяин твой с друзьями повстречался. А содержать тебя ие стоило труда? Лишайник на камнях — вот вся твоя еда. Зимой, взрывая наст раздвоенным копытом, Ты пищу находил на камне, мхом покрытом. Долготерпенья дар тебе природой дан — И ты снискал любовь у северных датчан; Полузасохший мох — твоя скупая пища, Не просишь ты себе ни корма, ни жилища. Пока в твоем краю вершины гор в снегах, Достоинства твои я буду петь в стихах. ТОМАС КИНГО
УСТАВШИЙ ОТ МИРА, ВЗЫСКУЮЩИЙ НЕБА
Прощай, о земля! Служив тебе долго, измучился я. И бремя, что мне этот мир навязал, Теперь я отброшу, теперь я устал. Я рву свои узы, здесь все маета, И все суета, И все суета. Что, в сущности, мир Поставил пред нами как цель и кумир? Не больше, чем тень и сверканье стекла, Чем тонкая наледь над глубями зла, Чем мыльный пузырь. А внутри — пустота, И все суета, И все суета. Что годы и дни? Хитро, незаметно проходят они, Хитро, незаметно за. ними уйдут И радость, и плач, и заботы, и труд, Роскошество мыслей, ума острота, И все суета, И все суета. О смертных фетиш, Телец золотой, ты в подлунной царишь, Но непостоянство — натура твоя, На непостоянство прельстилась земля, В тебе воплощается жизни тщета, Сама суета, Сама суета. Ах, власть и почет! Сиянье короны, жужжанье забот. А зависть у власти сидит за спиной, Посеет тревогу, развеет покой, И радость не в радость, а лишь тягота, И все суета, И все суета. Ах, милость владык! Неверный, стоглазый, слепой временщик! Ведь ты помогаешь пустым пузырям Раздуться, взметнуться, взлететь к небесам. Но с солнцем в сравненье твоя щедрота — Одна суета, Одна суета. Ах, дружба, друзья! По опыту знаю — вам верить нельзя. Вы горечь умножите в чаше обид, Вы — флюгер, вас только удача манит, Обманчива ваших словес теплота, И все суета, И все суета. Ах, плотских услад Горячая топка, искристый каскад! Потянется смертный за этим теплом, Да в вечном огне будет греться потом! Пригубишь твой мед — не отмоешь уста: Одна суета, Одна суета. Прощай же, прости, И душу мою на покой отпусти. Хочу я откланяться, лживый мирок. Могила забвенья — вот жизни итог. А мне воздадут за голгофу мою В господнем раю, В господнем раю. И дни и года Средь вечной весны растворятся тогда, Там солнцу нет нужды по небу брести, Нет нужды луне убывать и расти, Там лик Иисуса являет зарю В господнем раю, В господнем раю. Я буду богат, Зовут постоянством незримый тот клад, Грабитель не сможет его отобрать, Пройдоха не сможет его оттягать, Никто не подстроит уж мне западню В господнем раю, В господнем раю. И там меня ждет У престола господня неложный почет, Корона моя будет сутью ценна — Ведь кровию Агнца сияет она. Так будет — пусть я Сатану разъярю — В господнем раю, В господнем раю. Вот милость владык — Мне ангельский внятен блаженный язык. Отныне, незрим для завистливых глаз, Я божью улыбку увшку не раз, И злобную смерть я тогда осмею В господнем раю, В господнем раю. И друга навек В Иисусе достойный найдет человек. Увижу я истинный облик Христа, Любовь его вечна, щедра и свята, И Дух и Любовь я в единстве узрю В господнем раю, В господнем раю. Нет выше услад, Чем ангельских песен узывчивый лад. Но общая радость у нас — это бог. Забудь же, душа моя, землю тревог, Но помни, что радость обрящешь свою В господнем раю, В господнем раю. ПЕДЕР ДАСС
НУРЛАННСКИЕ ТРУБЫ
(Фрагмент)
Я жителю Нурланна шлю свой поклон — Хозяин ли он, подмастерье ли он, Крестьянин в сермяжном уборе, Идет ли на промысел он за треской, У чанов солильных стоит день-деньской, Живет он в горах ли, у моря. И пасторам в каждом прпходе привет — Да будет сиять им божественный свет В почтенных трудах каждодневных; И тем, кто сжимает судебник и меч, Кто должен от зла и насилья беречь Бесхитростных и смиренных. Поклон арендаторам, хусманам; вам, Живущим по прадедовским хуторам, Что в скалах прибрежных мостятся; Отшельникам, лавочникам и другим, Которым помог я советом моим, Хоть в стих они мой не вместятся. Прекрасному женскому полу поклон, Помянем хозяек, крестьянских матрон, Мамаш и на выданье дочек. А доброму нраву — особый почет. На помощь тому, кто достойно живет, Отправлюсь я без проволочек. Вот время к полудню идет на часах, И солнце высоко стоит в небесах. Прошу вас с глубоким почтеньем Прийти отобедать, как гости, со мной, Отведать, что есть у меня в кладовой, И трапезы быть украшеньем. Изысканных блюд я к столу не подам, Желе золотое мне не по зубам: Безденежье вечное нудит. Я вас не прельщу необычным питьем, Подам только то, что и в будни мы пьем, Но Бахус в обиде не будет. На кухне дворцовой ведь я не бывал, И повар-француз меня не обучал, Как суп иностранный готовить. Простецкой покажется пища моя Иным грамотеям, но вы-то, друзья, Не станете, знаю, злословить. Готовится здесь не блестящий банкет, И здесь сервировки особенной нет, Я новой не следую моде. Каплун, куропатка, индейка, фазан, Конечно, прекрасны, да пуст мой карман И жалованье на исходе. Изысканных пряностей нет на столе, Какие растут лишь в индийской земле — К чему нам такие присыпки? Но если жаркое из свежей трески Вам будет по нраву, друзья-едоки, Прошу вас, отведайте рыбки. Пшеничный поставлю на стол каравай, Съедите — поставлю другой, налегай! Гостей накормлю до отвала. Не стану, друзья, экономить на вас, В кладовке имею запасы колбас И выпивки тоже немало. Кто хочет ветчинки — вот вам ветчина, Девятую осень коптится она, Прозрачна до самой середки. В бочонке моем прошлогодний улов Засолен и нынче, должно быть, готов. Друзья, не подать ли селедки? Ни вам патиссонов, ни вам огурцов, Капуста не хуже в конце-то концов. Чтоб каждый доволен остался, И репы нарежу — вот вам и салат, А если бы я обещал виноград, Сказали бы мне, что заврался. Ни в сыре, ни в масле отказа вам нет, Глазуньей, как должно, закончим обед. Конечно, убыток карману, По я приглашаю и ныне и впредь Со мною, друзья, за столом посидеть — Припасов жалеть я не стану. Для вас, земляки, я свой начал рассказ, На славу я вас угостил, а сейчас Иные пойдут разговоры: Хочу написать я прилежным пером О Нурланне нашем, поведать о том, Какие тут реки и горы, О долах глухих и о скалах седых, О вечных снегах, покрывающих их, О чащах лесных, о погоде, Какая рыбалка, охота и лов,— Подробно об этом поведать готов, И кроме того — о народе. Поделиться с друзьями: