Чтение онлайн

… Чернец же ответствовал, шта вступиша он в богомерзкую связь с врагом человеческим за блага великая. Обещаща яму дьивол жизнь вечную и многия пуды злата и серебра. За шта чернец обещаща парсуну малевать с ликом Великого Государя и волховати с нею».

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 11 т. Т. 8. Москва, 1803. [отрывок].

«… В дошедшем до нас неполном отрывке говориться о том, некий Евстафий, служащий в царском войске походным священнослужителем, захотел нарисовать царский протерт якобы для наведению порчи. Летописец приводит слова самого Евстафия, видимо полученные после пыток, что изображение царя должно было получиться «как живым» и «очень похожим на Великого Государя». Указанное летописное свидетельство породило в среде российских медиевистов несколько оригинальных исторических теорий, у которых в последние годы появилось довольно много сторонников.

Основоположником первой теории о существовании в России Ивана IV русского аналога западноевропейской инквизиции стал граф Шувалов П. А., основатель первого русского университета. Он на основе изучения значительного числа русских летописей XIV–XVI вв. выстроил довольно стройную концепцию зарождения и развития русского ордена инквизиции, указывая на ее расцвет при Иване Васильевиче. По его мнению, пример с чернецом Евстафием, который, по всей видимости, рисовал иконы в реалистичной манере (которая не соответствовала общепринятому канону), доказывает, что церковь активно и жестко преследовала любые отступления от традиции…

Другая теория — теория русского Возрождения, которая мне представляется существенно более обоснованной, была впервые представлена приват-доцентом Санкт-Петербургского императорского государственного университета Татищев В. Н. Согласно последнему указанное летописное свидетельство есть непреложное доказательство существования уже в период Московского государства светской живописи, расцвет которой, как известно, как раз и пришелся на середину правления Ивана XIV.

… Вопрос же с признанием чернеца в колдовстве и договоре с дьяволом, по нашему мнению, совершенно не представляет научного интереса в контексте рассматриваемого вопроса. Оговор самого себя в таком общественно опасном преступлении совершенно естественен, учитывая уровень и качество средневекового судопроизводства. С помощью дыбы и раскаленной жаровни, имеющиеся в распоряжении опытного палача, можно получить признание…».

Несколько дюжин больших стругов, чем-то напоминающих несуразные плоты с шалашами и хижинами на борту, неспешно шли по реке. Холодная октябрьская вода была совсем свободна ото льда, хотя в некоторые дни мороз и пытался сковать стоячую воду луж и небольших озерец.

Легкое течение тащило струги вдоль зияющих чернотой деревьев, с которых с недовольным карканьем то и дело тучами взлетало потревоженное воронье. В ответ с одного из стругов мальчишка в куцом армячише пустил стрелу, за что тут же получил мощную затрещину от одного из ратников.

На третьем по счету струге, с которого к небу медленно взбиралась тонкая жидкая струйка дыма, несколько человек из высокого шатра тащили на носилках лежавшего человека. Они осторожно переложили тело на высокую лежанку, покрытую медвежьими шкурами, и тут же отошли в сторону, уступая место высокому худому человеку с большой кожаной сумкой на поясе. Ханс Мольтке, выходец из одного из небольших городков Баварии, важно снял сумку с пояса и, развернув ее, начал перебирать небольшие остро заточенные инструменты. Этот недоучившийся студиоз, выпертый из Берлинского университета за дебоширство и постоянные пьянки, волей случая в далекой Московии стал очень важным человеком, одним из царских медиков.

… Сначала была тишина. Такая вязкая, глубокая, в которой тонули все звуки, ощущения и чувства. В какой-то момент звуки начали возвращаться. С легким, едва слышимым жужжанием, они появлялись откуда-то издалека. Потом осторожно, медленно усиливались и усиливались, в конце концов превращаясь в чьи-то голоса.

— Я есть медикус… Доктор … профессор медицины, — словно под самым ухом жужжал чей-то противный недовольный голос. — Я говорить… кровопускание есть am beste … самое наилучшее средство от удара по голове. Кровь копиться здесь и давит на глаза и голову… Лучшие медикусы Лондона пускают кровь… Сам его величество… король Испании изволил попробовать…

Вместе с этим ужасно противным голосом пришла и гудящая, сверлящая боль, начавшая с неутомимостью метроном ковыряться у меня в затылке. «Боже, что это еще за бред? Какой-то медикус… Б…ь, больно-то как! Похоже меня знатно приложили по башке. У-у-у-у! Больно! Одно лишь радует — я жив и, кажется, выиграли мы».

— Achtung! Внимание! Каждый вечер больной давать мой порошок. Это очень дорогое средство. Я долго… больше половина дня толок в ступке особую траву Urtica tatarica из далекой-далекой южной страны, — надоедливый голос никак не думал умолкать. — Это очень нужное средство! Очень нужное!

Несмотря на пронизывающую головную боль мне очень захотелось открыть глаза и посмотреть на это чудо, которое безапелляционным тоном вещало такой бред. «Это же ромашка, кажется. Да, точно! Урод, ромашку хочет выдать за какое-то супер лекарство из далеких мест».

— Не сумлевайся, господин дохтур, не сумлевайся, расплатимся, — с другого уха появился новый голос, не такой грубый и более степенный. — Великий Государь, за свово спасителя никакой казны не пожалеет… Ой, батюшки! Зашевелился! Глаза-то двинулись!

Я же вдруг почувствовал, как моей правой руки кто-то коснулся. Потом по внутренней стороне локтя провели чем-то холодным. «Сто, стоп! Это что такое? Черт! Нож что ли? Нож… Кровопускание… Б…ь! Они там вообще что ли охренели?». Приложив усилие, я вновь открыл глаза и сразу же наткнулся на наклонившегося ко мне довольно странного субъекта — сухопарого мужчину среднего возраста с вытянутым недовольным «лошадиным» лицо, с головы которого ниспадали сальные кудри патлы волос. Одновременно меня накрыло и волной жуткой вони, в которой смешались и запах гнили, и чеснока, и немытого тела.

— Ты куда лезешь, харя немытая? Руки, руки убрал! — превозмогая боль, я хлестанул по рукам доктора-иностранца, от неожиданности тут же выронившего нож. — Какое на хрен кровопускание? Черт ты лохматый, ты руки свои видел? Что патлами своими трясешь? Руки! Руки, говорю, мыть сначала надо! Что глазенками-то хлопаешь?! Грязь смой.

Не известно, что было обещано иностранцу за мое излечение, но этот средневековый маньяк от медицины с недовольным пыхтением поднял свой нож и вновь полез ко мне.

— Я есть настойщийт доктор. Nicht шарлатан. Господин есть больной. Сильный удар… голова. Вода — плохо! Нельзя! — меня вновь обдало вонючей волной, когда доктор возмущенно затряс руками. — Вино можно. Немного уксус можно… Эй! Держать! Государь сказать,

И снова лезет, пытаясь ухватить у меня лежащего руку. С другой стороны, меня крепко хватает еще один кадр — мордастый с лоснящимися щеками дородный мужичок из дворни, занимавший при дворе, судя по здоровенным золотым перстням на пальцах, довольно «хлебную» должность. Его пальцы-сардельки вцепились в меня едва не клещами.