Чтение онлайн

Ежели вдруг нашелся бы сумасшедший, не боящийся невидимой смерти, то он нашел бы на всхолмленной равнине за речкой вплавленные в грунт и камень машины, разбросанные по земле тела в изувеченных, изжеванных, оплавленных и раздавленных траками бронескафандрах. Он встретил бы не только разбитые коатлианские танки, самоходные установки и бронемашины, но застывшие жуткими памятниками самим себе боевые машины людей. Обгоревшие САУ, замершие с разорванными траками гусениц и проплавленной броней танки, перевернутые взрывами, превращенные в кучи металлолома бронетранспортеры и грузовики.

Там же на мертвой земле лежали обломки трех самолетов, брошенных коатлианцами на штурмовку бронетанковых колонн людей. Остались за речкой и стальные тела сверхтяжелых почти неуязвимых «Минотавр-М». Целых 32 машины брошены в поле, больше половины батальона, ценой жизни своих экипажей остановившего вражеский прорыв.

Жуткое было дело, трое суток непрерывных боев. Противник прорвал державшие фронт части 324-й дивизии, стальные клинья коатлианцев устремились в глубь плацдарма. Пришлось останавливать их сталью, огнем, кровью солдат бригады «Протуберанец» и стянутыми с более спокойных участков частями арабской дивизии. Бойня была страшная.

Джеймсу казалось, что он до конца жизни будет помнить страшный грохот, дрожь истерзанной земли и ослепительное, клубящееся, заполняющее собой пространство, прущее вверх и растекающееся в стороны, закручивающееся гигантским страшным грибом ядерное пламя, выросшее из наткнувшегося на снаряд «Минотавра». Редкое явление – снаряд проткнул броню моторного отделения и заклинил регулирующие и аварийные стержни реактора. Экипаж ничего и не почувствовал, многотонная машина и хрупкие тела людей в мгновение ока испарились в клокочущей плазме ядерного взрыва.

Джеймсу повезло, он успел нырнуть за корпус разбитого пехотного «Чероки», принявшего на себя ударную волну и большую часть излучения. Сержант выжил и даже не получил ни царапины, хоть и находился в километре от эпицентра. Другим повезло гораздо меньше. Хуже всего пришлось коатлианцам. Танк далеко оторвался от своих. Он был единственным из четверки «Минотавров» и пары самоходок «Макензи» дошедшим до вражеской батареи на закрытой позиции. Остальные машины застыли посреди поля, остановленные снарядами противотанковых пушек и гиперзвуковыми ракетами.

Это была наивысшая точка накала боя, переломный момент. То самое мгновение, когда казалось, еще немного и боевая сеть человеческой бронепехоты лопнет, рассыплется, ополовиненные дивизионы огневой поддержки захлебнутся огнем и покатятся назад. Удержались, выстояли. Никто не знает почему, но удержались и остановили врага. А потом взрыв танкового реактора начисто вынес фланг прущей вперед вражеской дивизии.

Ровно через минуту после взрыва в ближнем тылу коатлианцев, прямо за боевыми порядками выросли еще четыре ядерных гриба. Земля застонала от нестерпимой боли. Серый клубящийся вал ударного фронта смял, раздавил и раскидал по полю подразделения противника. Только после боя Джеймс узнал, что это включились в работу две переброшенные по воздуху 260 мм установки «Гуслов». Ядерные снаряды применили по прямому приказу командира танкового полка полковника Зинина.

Остановив и обратив в бегство врага, люди отошли, оставили позиции, на которых до этого с остервенением проливали кровь. Не было ни сил, ни желания удерживать опаленный огнем, перепаханный вдоль и поперек снарядами, прокаленный плазмой кусок земли.

При отступлении полковник Римаер, командовавший вторым бронепехотным полком, приказал поставить радиационный барраж. Выжившим в огне сражения восмерке «Чертополохов» пришлось расстреливать бронебойными снарядами брошенные на поле боя тяжелые танки. Артиллеристы, матерясь на чем свет стоит, исполнили приказ. Целили в корму, так чтобы разворотить, вывернуть наизнанку начинку реакторов. Так было надо. Это не наша планета. Наплевать на экологию, лишь бы хоть кто-то из десанта выжил.

Когда САУ-122 расстреливали трупы танков, рядом с бредущими в тыл солдатами остановился «Минотавр». На танк страшно было смотреть – зенитные модули сорваны или разбиты, стволы автоматов завязаны узлом, корпус иссечен осколками, на башне глубокие шрамы от снарядов, половину коробов динамической защиты, как корова языком слизнула, в бортовых экранах вмятины, к лобовому листу прилипла половинка тушки коатлианского пехотинца. Как танк уцелел, понять невозможно.

Из бортового люка стального чудовища выбрался танкист с погонами полковника на плечах и долго смотрел на взрывающиеся один за другим расстреливаемые танки. Сквозь забрало шлема видно было, как по щекам полковника катятся слезы. Только когда снаряды разворотили останки последнего «Минотавра» танкист вернулся в машину. Тяжелый танк рыкнул двигателями и, скрежеща всеми четырьмя гусеницами по камням, обогнал колонну пехоты.

После боя танки и артиллерия бригады отошли в глубокий тыл на ремонт. На их место командование этой ночью перебросило роту пехотных танков «Чероки» и два дивизиона артиллерии 324-й дивизии. Пехоту отводить в тыл не стали. Видимо некем было затыкать брешь в линии фронта. И так второй полк «Протуберанца» потерял половину личного состава. От арабской дивизии тоже мало чего осталось. Из державшего три дня назад оборону на этом участке полка сейчас и роты не наберется. Каковы были потери у коатлианцев, Джеймс не знал, да ему по большому счету на это было глубоко наплевать. Главное – их там много осталось.

Краем глаза Лаумер уловил какое-то движение. Резко обернувшись, сержант потянулся рукой фиксатору верной LDS-T6 и вовремя остановился. Это была Мария. Капрал перевернулась на живот и смотрела на полыхающее за горизонтом сияние. Сквозь черный пластик шлема глаз не видно, но Джеймс мог бы поклясться, что Мария Ли плачет.

– Думаешь о тех, кто там остался? – нарочито грубо поинтересовался Джеймс, предусмотрительно переключив линию связи на закрытый канал.

– Мы тоже могли там остаться – тихо, с неизбывной, заставляющей волком выть грустью в голосе отозвалась Мария.

– Но не остались.

– А что будет дальше? Сколько ребят погибло!

– Увидим – усмехнулся Джеймс, он прекрасно понимал, чем все это закончится. Слишком много случайностей, совпадений. Так не бывает, а если и бывает, то не спроста. Здесь возможен только один вариант. Возвращение планом операции не предусматривалось. Странно, но Джеймс Лаумер не чувствовал себя брошеным и преданым. Он просто дрался: жестко, расчетливо, эффективно, не надеясь на снисхождение. Милосердие на этой войне давно и прочно вошло в разряд непростительной глупости.

Заурядная позиция на шахматной доске, в принципе. Жертва пешки ломает позицию противника и приводит к выигрышу темпа. Игрок отдает пешку, не задумываясь, он видит на несколько ходов вперед и выигрывает партию. А что думает пешка? Как понял Лаумер на своем опыте, пешка не думает о будущем, пешка слишком занята сегодняшним днем. Она дерется, выгадывает у смерти часы и минуты, догадываясь, но до последнего момента запрещая себе думать о неизбежном.

А времени действительно почти не нет. День, два и «Протуберанцу» конец. Остается ловить мимолетные радости и мгновения счастья, ни к чему не обязывающий разговор с девушкой на грани флирта, например. Чем не радость? Рядом с капралом Ли и погибать не обидно.