Чтение онлайн

– Там все то же самое, Яков. Только ты не здесь. Не в теле, ты везде. В траве, в воде, в газе, и ты просто есть. Ты знаешь, маленький ребенок, когда его кормят, ест все, что ему дают. Он не знает, вкусно это или нет. Чтобы понять, ему надо вырасти. И, когда ты там, ты тоже маленький ребенок. Ты не знаешь, где плохо, а где хорошо. Нам, людям, когда мы там, тоже надо было вырасти. Вирус вернул нашу оболочку, и то, что есть мы, снова разместилось в теле. Потому что тело помнит все. Мы начали вспоминать себя в теле, и это заставило вернуться наш разум, наши мысли… но мы все еще не полностью в теле, мы еще и там… вокруг тела.

Возникла пауза. Негромко сыпалась потревоженная скозняками пыль.

– А как, это больно, когда умираешь? – спросил Яков, пытающийся понять глубже. Он сделал еще один глоток воды. Луч фонаря поднялся вверх и осветил лестницу над Сержантом.

Мертвец пожал плечами.

– Человек всегда испытывает боль. Особенно когда только родился. У него болит все, но мозг привыкает и всегда дает обезболивающее. А во время сна выделяет его столько, что человек иногда не чувствует ничего.

Яков наморщил лоб, вспоминая и одновременно удивляясь так легко всплывшему слову, словно кто-то нарочно шепнул ему это на ухо.

– Антропогенные опиаты?

– Не знаю. Но мы всегда под этим обезболивающим. А когда тело умирает, его уже не чувствуешь, а мозг все еще продолжает обезболивать, и ты чувствуешь восторг… и свободу. Чистую и… она делает тебя сильнее и выше, а потом… потом ты растворяешься.

– И что, никаких ангелов и чертей?

Мертвец покачал головой. Яков не видел этого.

– Наверное, надо сильно постараться, чтобы их увидеть… я не старался. Я просто был…

Яков выдохнул и попытался почесать пальцем под шлемом. Он находился здесь, рядом с воскресшим, и все, что тот говорил ему, было понятным каким-то другим пониманием. Естественным, не искаженным налетом человеческого мышления.

– Так это… ты говоришь, что тело всегда болит? – спросил он.

Мертвец кивнул.

– Да. Клетки умирают, растут, делятся, воюют… это очень больно. Человек весь состоит из этого… может, поэтому он такой. Когда мозг не дает обезболивающего, у тела начинается ломка. Но мозг крепкий и послушный. Он умеет следить за телом. Когда-то мы были другими. Мы были не людьми. Мы были рыбами, ящерицами, животными, а потом стали людьми. Иногда мы видим сны, как будто мы птицы. Пока человек зреет в утробе матери, у него есть жабры, перепонки… хвост, пока он совсем мал. Мы помним все с самого сотворенья.

Яков задумался, непроизвольно поглаживая место от попадания пули на левой руке.

– А у тебя сейчас что-нибудь болит?

Сержант прямо посмотрел Якова. В его полупрозрачных глазах, наверное, впервые показалось что-то вроде удивления, наверное, больше не от вопроса, а от постановки вопроса именно для него. Он задумался на долгие мгновения. Яков в этот момент смотрел на него, освещая налобным фонарем неподвижную фигуру.

– Да. Немного… Это хорошо… значит, я живой. Хорошо. Жить.

Мертвец взял правой рукой горстку пыли и ржавых чешуек с генератора, с нежностью ощущая перекатывание мелких песчинок и колкость ржавых чешуек. Вытянув кулак перед собой, он не спеша высыпал тонкой струйкой пыль на пол в свете налобного фонаря Якова.

– Они мне рады.

– Кто? – встревожился Яков и закрутил головой.

– Они… – тихо сказал мертвец, глядя в пол.

Яков, вытянув шею, попытался разглядеть, что же там гладит на полу мертвец, но, не увидев ничего, спросил:

– Песок?

– Да… и песок. Я – это песок, и я помню это. Песок – это я.

– Так что, я тоже тогда песок? – обескураженно спросил Яков.

Мертвец на секунду остановил движение руки.

– Ты тоже песок, и все, что вокруг. Мы все – всё. Нет никакой разницы. Просто нам нужно почувствовать…

– Что почувствовать? – приоткрыл рот Яков.

– Все, что есть. Я чувствую, и ты сможешь…

Сержант поднял руку, достал пистолет, снял с предохранителя и направил его прямо в голову Якова. Яков растерянно открыл рот.

– Оно за тобой, Яков. Вниз! – сухо, совсем другим голосом сказал Сержант.

Сагитай продолжал играть в гляделки с мордой снизу. Гнус все так же тянул руку вверх и беззвучно открывал рот, прося назад свою медицинскую скобу. Равномерно шоркая о стены лаза, на «перекресток» воздушных магистралей вернулся Хруст. Осталась непроверенной только средняя прямая линия. Гнус почувствовал присутствие мертвеца. Глаза его мигнули, а тянущаяся рука спряталась. Он как будто испугался. Сагитай предостерегающе показал ладонь мертвецу, чтобы тот не приближался.

– Ишь ты, какой пугливый, – негромко, нежно, немного нараспев сказал Сагитай, только для того чтобы успокоить существо внизу. – Хруст, дай, пожалуйста, мне веревочку, – тем же тоном, не отрывая взгляда от гнуса, попросил боец.

Мертвец молча отстегнул карабин и даже немного отполз от бойца по центральной линии. Сагитай притянул веревку к себе, достал нож и одним решительным движением отрезал карабин, оставив прочную веревку без концевого крепления. Затем быстро, в несколько движений сделал удавочную петлю. В такие моменты его мозг работал быстро и четко, как в бою. Он даже не слышал своих мыслей, настолько быстро, доверившись своей интуиции, он действовал. Существо по-прежнему, не отрываясь, смотрело на него, но руки уже не тянуло. Показав блестящую железку гнусу, он с некоторым усилием разместил ее на нижней части петли, острыми концами слегка воткнув в плотную синтетическую оболочку веревки. Медицинская скоба держалась еле-еле и могла выпасть от любого сотрясения или толчка. Аккуратно расположившись над квадратным лазом, Сагитай осторожно начал спускать петлю с медицинской скобой вниз. Гнус понял суть операции и заметно оживился. Его голова высунулась чуть ближе к середине, а отблески внимательных глаз стали меняться чаще. Существо меняло фокус с петли на человека и обратно.

– Сейчас-сейчас, – негромко приговаривал Сагитай, осторожно, метр за метром опуская веревку, не давая ей коснуться стены или качнуться сильнее, чем надо.

Плавно покачиваясь в свете фонаря, петля опускалась вниз, а тот кусочек металла, странным образом манивший гнуса, был все ближе и ближе к потерявшему его существу. Гнус уже вытянул руку, когда до петли оставалось с полметра, и тут Сагитай слегка встряхнул веревку. Медицинская скоба, едва державшаяся острыми концами на плотной оплетке, соскользнула и полетела на пол. Гнус развернулся за ней, отворачиваясь от петли и показывая затылок человеку. Сагитай опустил петлю еще ниже, завел ее через голову на шею и резко подсек, тут же упираясь ногами в стену, давая натяг веревке и затягивая петлю. Гнус словно не понял ничего и не издавал ни звука, а Хруст уже спешил на подмогу Сагитаю, чтобы дополнительно перехватить веревку. Несколько секунд гнус не понимал, что происходит, но неожиданно сильный рывок и яростное шипенье обозначили, что он почувствовал удавку. Рывок был настолько сильный, словно с той стороны был не один человек, а несколько. По крайней мере, Сагитай, чья становая тяга легко выходила за двести килограммов, на секунду испугался, что не удержит такую добычу. Рывки с той стороны нарастали, а сдавленное шипенье становилось все злее и злее.

– Хруст, крикни Сахарку, чтобы вытравливал помаленьку, – чувствуя, что его сил может не хватить, крикнул Сагитай.

Хруст кивнул, снял с пояса рацию и быстро передал задачу сталкеру. Существо снизу словно набирало силу. Сагитай уже не мог удержать веревку, и она начала потихоньку стягиваться вниз, пока наконец отъезжающий армейский внедорожник не натянул веревку в струну, зафиксировав, а затем медленно перетягивая ее в свою сторону. Внизу судорожно и припадочно забилось. Звуков не было. Передавленное горло не могло издать ни звука.