Чтение онлайн

– Живу, как желаю.

Действительно? Или эту мысль тебе втолкали в голову, чтобы ты был послушным побегайчиком и безоговорочно выполнял приказы других? Помнишь, как ходил джурой, Филипп? Это все от твоего обожаемого учителя, который...

Он позволил Зверю побеседовать, чтобы тот потерял внимание, ускользнул, повернулся, ударил хвостом по багровым глазам и напал. Клыки вырвали кусок плоти. Первая кровь!

Зверь вырос.

Неплохо, Филипп. Видишь? Ярость делает тебя более могущественным. А ярость – это я. Думаешь, я истекаю кровью? Нет. Я его пью.

Характерник молча набросился на него и волки покатились снова, пытаясь вцепиться друг другу в глотки. Запах крови затмил разговор, не осталось ни слов, ни мыслей, только неудержимая ненависть и жажда убить врага, годами отравлявшего жизнь. Боль от ранений пульсировала желанием победы, вкус чужой крови придавал сил, рывок, удар, еще удар, уклонился, контратаковал, клыки вцепились в глотку, с хрустом сдавили, глотнули стон, почувствовали струящиеся из раны струи, горячая кровь льется мордой,

Зверь конвульсивно дернулся и выскочил. Пытался подняться на лапы, но упал. Победа! Но вдруг характерник упал за ним. Ноздри щекотал далекий аромат летней степи.

Темнота.

Июнь - цветущая ковыль и ромашки.

Взорвалось багрянцем и разлилось черным ничто. Перед сероманцем стоял он сам, Филипп, с багряными глазами. Неровно срезанные волосы до плеч, неряшливая щетина, запятнанная кровью одежда. Филипп шевельнулся и почувствовал, что вернулся к человеческому телу. Медленно вдохнул.

– Что, не хватило? — усмехнулся он другому. — Не уйдешь.

Я не убегаю, Филипп. В этом бою не будет победителя.

– Я считаю иначе.

Зверь заблокировал его удар и двумя пинками зацедил в печень и солнечное сплетение. Филипп хекнул и ответил локтем в борлак. Зверь захрипел, отшатнулся, споткнулся, а характерник настаивал: между ног, под колено, повалить, подавить, бить, бить, бить, в подбородок, в лоб, в нос, удар, еще удар, выбивая зубы, ломая скулы, загоня боя, собственноручно уродовал свое лицо, но на самом деле это был Зверь, проклятый багряноглазый Зверь, чей голос насмехался, подстрекал и раздражал. и никого.

По-видимому, он что-то кричал. Кровь кипела. Он уничтожал и разрушал, разрушал и уничтожал, а когда силы кончились, враг не дышал. Утолченные косточки кулаков болели, но Филипп, опьяневший от победы, стремившейся годами, наслаждался болью, как заветным трофеем. В кровавом месиве, которое было его лицом, гасли багровые глаза. Он выиграл.

И когда характерник хрипло рассмеялся, враг вздрогнул и прошептал:

– Мы – одно.

Стальными тисками он обхватил шею Филиппа; воздух вдруг исчез; конечности безвольно повисли; ощущения вспыхнули и погасли.

Темнота.

Июль — лаванда и...

Он пришел в себя на рассвете в зарослях высокой осоки. В висках кружилось. От осеннего холода тело оцепенело, но подчинялось его воле. Он поднял руку, осторожно согнул пальцы. Победа... Характерник сел, покрутил шеей, пробежал ладонями по лицу, выпрямился и огляделся.

Ленивая река, пожелтевший яр, вспаханная борьбой земля и чье-то тело неподалеку. От тела плыл запах нечистот и крови. Запах смерти. Хотелось отвернуться, не видеть, уйти и никогда не знать, кто там лежит. Филипп приблизился: в замерзшей грязи распростерся Олекса Воропай, голый, выпотрошенный, в крови и остатках меха.

– Брат!

В растерзанной глотке белела кость. Из живота, словно гнездо мертвых змей, торчали по сторонам перегрызенные кишки. Филипп упал на колени.

– Прости, брат...

Глаза резнуло отчаянием. Филипп зарыдал, не в состоянии остановиться, каждый взгляд на мертвого Джинджика перехватывал дыхание и высвобождал новые слезы. Он оплакивал Олексу и других убитых, Майю и потерянную любовь, плакал за собой и жизнью, которую так и не произошло, плакал, потому что никогда не позволял себе слез.

Плакал ли бы за ним Воропай? Неважно. Его смерть на совести Филиппа. Хотя бессознательно, хоть в беспамятстве. .. Ни одна победа теперь ничего не значит.

Он осторожно коснулся руки собратья: холодная, как камень. Итак, они пролежали здесь почти сутки. Филипп осторожно закрыл глаза Олексы, стараясь не смотреть на перекошенный в агонии рот. Отошел к реке, нырнул, смывая с себя собственную и чужую кровь. И только после этого понял, что голос в голове исчез. Зверь исчез... Но какой ценой?

Он барахтался в ледяной воде, пока ногу не схватило судорогой. Филипп выбрался на берег и, как мог, омыл тело собрата; по траурному ржанию разыскал коня Воропая; нашел в саквах наряды. Оделся, потом долго бинтовал изорванную мертвую плоть, потом неумело впитал покойника — задубленные конечности не желали повиноваться.

– Прости, брат...

Филипп запрыгнул верхом (после его низенького Бурана лошадь Воропая казалась высоченной), опрокинул тело через седло и поехал в поисках дуба, где под кровавым месяцем потерял сознание. Дерево нашлось за милю.

Удивительно, почему Зверь так долго бежал, а потом приступил к бою? Напал ли он на Олексу, и Воропай, поняв, что силы неравны, решил бежать? Наверное, так оно и произошло. Прости, брат...

Характерник осторожно положил покойника под дубом, уложил в руки бартку, положил на глаза красный лист.

— Встретимся по ту сторону.

И двинулся к другому мертвому.

Вокруг Бурана застыло большое темное пятно крови; воронки выклевывали глаза и вкуснейшую плоть. Его верный друг, который был рядом все эти годы, никогда не изменявший и не боявшийся... При взгляде на Бурана чувство беспросветного одиночества накрыло Филиппа саваном.

Саквы исчезли: вероятно, кто-то от дороги заметил и решил присвоить. Забрали даже ветошь, оставили только лук со стрелами — их почему-то не трогали, кроме тех, что имели серебряные наконечники, — и чересчур, которые старательно втоптали в землю. Когда люди боялись приближаться к вещам характерника, но те времена прошли...

Лицом скользнул солнечный кролик. В траве Филипп нашел незамеченный мародерами пистолик. Что это, если не знак?

Без голоса в голове было странно, пусто и удивительно спокойно. Никто больше не ставил под сомнение его решение, никто не смеялся над его планами. Филипп достал из грязи черес, тщательно вычистил скобы, застегнул на поясе. Закинул колчан и лук за спину, поправил большую на него одежду, подошел к дубу и сел по другую сторону от Олексы.