Чтение онлайн

– О чем ты на Валааме с Германом говорил?
– вдруг, спросил его Наследник.

– О многом, - вздохнул Алеша.
– Да только все слова его для меня еще большими загадками делались. Он и сказал потом, что трудно оценить поступок сразу же после его совершения. Чем может все обернуться? Как известно, нет пророка в своем отечестве. Но не нужно кому-то что-то пытаться доказать, чтобы кто-то судил. Наш Судья - Один единственный. Так что жить надо по той совести, которой тебя Господь наградил. Вот и весь сказ Германа - понимай, как знаешь.

– Поймем, Алеша, обязательно поймем, - заметил Пермя и добавил.
– Спать надо. Завтра будет другой день, другая жизнь. И мы все это переживем.

Попович с удивлением почувствовал, что после этого разговора как-то уже не очень хочется жалеть себя, гневаться на других, придумывать объяснения и продумывать поступки. Вот только эти ужасные глаза, что примерещились ему! Их бы не видеть!

Ну, а впрочем, чего тут такого? Кто-то птичек в клетках разводит, кто-то делает чучела из мышей, кто-то облака в небе разгадывает, а он видит чьи-то глаза - экое горе! В глаз можно засветить, можно врезать промеж глаз, можно пыль пустить в глаза. Да мало ли чего еще можно. Лишь бы они не испепелили взглядом, а так - дело привычки! Переживем.

Еще несколько дней жил Новгород "свадьбой" Алеши Поповича, имена Добрыши и легендарного Илейки Нурманина не сходили с уст. Некоторым не верилось, что пленитель Соловья-разбойника, губитель Змея-Горыныча, истребитель разбойников, покоритель Индии теперь ходит по одной с ними новгородской земле. Кто-то втихаря продолжал его величать казаком Владимира, кто-то даже предлагал судить по законам гор, потому что де-юро он подневольный человек, а де-факто - сам себе господин. Но желающих огласить обвинение почему-то находилось немного, и, в основном, это были пьяницы и пропойцы - им лишь бы выпить нахаляву, а на поминках ли, на крестинах - по барабану. Даже если поминки по ним самим.

Илейко как-то сам собой определился в дружину к Добрыше, Путята подвинулся, возвращая место воеводе, Михайло Потыка никто даже не спрашивал - зачислили добровольцем. Все прочие продолжили заниматься своими делами. Ну, а Алеша Попович тоже вернулся в строй. Ни он, ни его о случившемся не спрашивали.

Пермя Васильевич заканчивал свои исследования в открытом для него с помощью Садка книжном хранилище, они с Хийси намеревались навсегда уйти с города, едва просохнет после сошедшего снега грязь. Василий Буслаев, на удивление, увлекся перекладыванием грамот и фолиантов вместе с Наследником, его новые академичные знания пришлись чудным дополнением к необузданности нрава, как брошенная на раскаленные камни вода. Васька не раз и не два подумывал над тем, чтобы уйти куда-нибудь в Водскую пятину, поставить сруб возле впадения в Онегу реки, где людей днем с огнем не найти, и посвятить себя всего гармонии с природой. Он бы и ушел, да другая гармония, женская, сдерживала его пыл. Он давно про себя решил, что жить с женщинами долго - нельзя, но быть без них - невозможно. Какой прок сидеть отшельником, если все мысли только дамами будут заняты? Это уже не гармония, это - гормон и я получится.

Буслай имел заветное желание, чтоб сходить к немцам и отловить там для бесчеловечных опытов "Печеное яблоко", но Добрыша поведал по секрету, как он, будучи в борьбе с тяжким дурманом, этого злобного бюргера завалил вместе с подземным узилищем, на стенах которого Васька оставил колодками свой автограф. Так что снова идти туда было без надобности.

Он увязался, было, за Дюком Стефаном, который нашел для себя новую страсть - лыжи, но в скором времени ему несколько поднадоело всегда совершать по два переход: один - для себя, а второй - обратно к Дюку. Стефан не возражал, когда Васька умчался к месту, так называемому Бегу Ахилла, что было перешейком между Ладогой и Балтикой. Вероятно, здесь когда-то проживал сам Ахилл (bokku - сторона, бок, в переводе с карельского, примечание автора), но нашлись грамотные люди, которым было все равно - что "бок", что "бег". Нарекли землю "бегом" - и будьте здоровы. Бегайте за милую душу, ловите тень Ахилла. А, может, и не Ахилла вовсе, а какие-нибудь средства передвижения - сани, например (ahkio - саамские сани, в переводе с финского, примечание автора).

Почерпнутые из книг знания Буслаева вырывались наружу, как болотный газ из трясины. Он не успевал их осмыслить - а они улетали. Но ему все равно было хорошо. Когда мудрость, хоть и чужая, клокочет где-то внутри - это всегда лучше, нежели злость, либо черная зависть. Сам себя уважать начинаешь. И прочих встречных-поперечных уважать себя заставляешь.

Хотелось Василию подраться, хотя, это чувство на самом деле не совсем правильно отражало его желание. Ему хотелось дать в морду князю Вове и не обойти вниманием, конечно же, Александра. Всем слэйвинским выскочкам хорошо бы надавать по рогам, да никто из них не давал повода для конфликтов. Что-то случилось в этом мире, все медведи, видимо, в лесу подохли, раз такое творится.

Тут же Буслай наехал на скрытую под корнем вывернутого старостью дерева берлогу. Еле заметный парок подымался из маленькой дырки в снегу. Спит зверь и в ус не дует.

Значит, прочие медведи тоже живы. Тогда что же творится со слэйвинами?

Он в отличие от всех прочих друзей-товарищей, в искренность помыслов княжьего сословия не верил ни на йоту. Каждый, стремящийся во власть, эту самую власть желает узурпировать, пожрать конкурентов и сделаться самодержцем. Вот Добрыша, например, авторитет в Новгороде, однако ни в суды никакие не входит, ни налогами заниматься не желает. Или Илейко - тот вообще всенародный авторитет. Да и Алеша Попович после истории с Настенькой только уважение себе снискал спокойным и взвешенным поведением, не потерял лицо, так сказать, как бы нехорошо ему самому не приходилось. Эти три могучих человека, если бы захотели, в один миг устроили бы себе политическую партию, собрали бы под свои знамена всю Ливонию, повывели бы всех слэйвинов, если бы пожелали. Или войной пошли бы высокомерных тевтонов громить, только позорящих своей избранностью и батиханской благосклонностью светлые рыцарские устои, завещанные еще отцами-госпитальерами.

Но не хотят! И в голову такое не приходит. А Невский этот - так была бы возможность, всю Ливонию на части бы распилил, а потом под себя потихоньку бы и подмял. Идея у него. Как он говорил, объединительная. Зачем объединять то, что само по себе несколько столетий объединенное было? Нет, только то считается единым, где царь сидит и глаза по сторонам пучит, пусть хоть сам и без царя в голове.

Библия, говорят, подразумевает, что все рабы, а господин - наместник бога. Васька себя рабом никогда не мнил. Волхвы всех сынами и внуками Господа почитали. Пусть попы хоть как увещевают, но он против рабства в любом его толковании. А Библию любой дурак трактовать будет, лишь бы этот дурак обличен был высоким положением. Вон Давид, подлец из подлецов, а ему столько места на страницах, любой Санта Клаус позавидует. Случилась бы сейчас перепись какого-нибудь святого писания меньшего масштаба - Александр бы главным себя запихал, пусть и чужими устами и руками. Того и гляди, что Святым его объявят, хотя никаких чудес он делать не умел, не умеет и не будет уметь.

Да, эти парни по-другому воспитаны, они и мир видят иначе, для них и Правда - всего лишь понятие неюридическое (слова, которыми потчуют всех будущих юристов в начале их обучения во все времена и у всех народов, примечание автора). Тогда в чем же дело, что замыслили слэйвинские князья?

Буслай спускался с горок так лихо, что ветер свистел в ушах, а ресницы смерзались друг с другом от морозного дыхания. Вокруг было тихо и звонко, как может быть только зимой и только в Ливонии. Словно перед бурей, подумалось Василию.

Он даже остановился на лыжах, один посреди безмолвствующего леса. Только где-то в кроне сосны радостно цокала белка, поздравляя человека с догадкой. Князья затаились не потому, что они смирились, или не знают, что делать - наоборот, они что-то задумали. И намерения их страшны сами по себе, потому что не могут привести ни к чему иному, как к кровопролитию. Когда льется кровь, образуются парные "святые" - один со стороны жертв, другой - со стороны палачей. А иные святые - народные чудотворцы - не в счет, их чудесные поступки просто шайтан.

Буслай развернул лыжи в обратную сторону, но возвращаться назад по лыжне не стал. Что он скажет и кому? Даже если Илейко ему поверит, либо Стефан отнесется с пониманием, что можно сделать? Созвать народный хурал Монголии и заявить: "Люди, будьте бдительны!" При чем здесь эта Монголия! Пока гром не треснет, мужик не перекрестится.

Василий поехал дальше, пытаясь найти какой-то ответ, но ничего в голову не лезло. Не смог он найти решения ни на следующий день, ни позднее. А потом махнул рукой: будь, что будет. Рождество гуляло по деревням и городам, так чего же голову себе забивать тревожными мыслями! Он дождался Стефана и дальше ехал уже с ним, беседуя за жизнь и не пытаясь ни учить, ни учиться. Впрочем, пришлось разок блеснуть своим навыком подледной рыбалки. Дюк только диву давался, как Буслай вытаскивал друг за другом на лед одну рыбу больше другой.