Чтение онлайн

– Эх, ты бы видел, что наш Садко с рыбным промыслом вытворять умеет!
– сказал он, когда Стефан откровенно восхитился.
– Садко - первый рыбак в Ливонии. Был, да, пожалуй, и поныне.

Вот с кем надо поделиться мыслями, с Садко. А еще лучше с Вольгой, да того найти невозможно, даже если специально задаться этой целью. Вольга настолько неуловим, насколько и непредсказуем. Он сам кого ему надо найдет, если приспичит.

Когда они вернулись в Новгород, Василий первым делом отправился к знаменитому музыканту, по совместительству - купцу. Буслай не был горазд в намеках и сравнениях, поэтому выдал, как на духу, все, что надумал во время лыжного похода.

– Вот, где собака порылась!
– сказал на это Садко, а Васька и не понял, что это значит: то ли одобрение, то ли нет.

– Эх, Вольгу бы сюда, - добавил гусляр.
– Так тот в Грецию к куявам подался, а когда еще Путь (имеется в виду "Из варяг в греки", примечание автора) заработает? Весной, вероятно, тогда Вольга и нагрянет.

Садко предложил Василию пока ни с кем своими догадками не делиться, чтоб не травмировать ничью психику, а занять выжидательную позицию, держа при этом ухо востро.

– Будем думать!
– предложил он.
– Если начнутся какие-то подвижки - сразу бить тревогу.

– Ну, бить - это мы можем, - настроение у Буслая снова сделалось обычным, приподнятым.
– Не тревогу, не набат, а сразу же в бубен.

На том и порешили. Никто из них не принес беспокойных мыслей своим товарищам, потому как почвы под ними пока не было никакой. А сами товарищи были слишком заняты, чтобы ждать всеобщего слэйвинского подвоха. Они и с ССП - сводом сволочных правил (общечеловеческих) - разобраться не могли, не говоря уже о каких-то мифических заговорах.

Добрыша с Илейкой и Алешей Поповичем беспрестанно ездили в Плесков, где сделалось крайне беспокойно. Какие-то батиханские лазутчики, поддерживаемые твердоголовыми тевтонами, вносили сумятицу в мыслях и чаяньях горожан и людей из глубинки. Из Дерпта прискакал еле живой Мээлис и поведал, как они в крепости-одинце отражали целый штурм псов-рыцарей, причем все не понарошку, а всерьез: убитых с той и другой стороны хватало (подробнее у Э. Киппеля в книге "Мээлис", примечание автора).

– Зашевелился в своей Орде идолище поганый, - сказал Мээлис.

– Да уж, Батяхан так просто от Ливонии не отступит, - согласился Добрыша.

– Наверняка тевтоны неспроста к нам лезут, - заметил Илейко.

– Я бы к ним с ответным визитом нагрянул, - проговорил Алеша.

Все посмотрели на него, в том числе и избитый эст. Неужели Попович предлагал начать войну? Дело-то непростое, ввязавшись - потом удастся остановиться не вдруг.

– Да нет, - поспешил успокоить товарищей Алеша.
– Мне бы к ним лазутчиком пробраться. Узнать, что они дальше замышляют, и кто за всем этим стоит.

Мээлис отрицательно покачал головой:

– Рано, потому что ничего это нам не даст. Тевтоны идеей прикрываются. С пеной у рта противоборству язычникам предаются. Помимо Батихана, кто у всех на слуху, ни о ком реальном выяснить не удастся. Нам же сейчас организоваться нужно, чтоб дать отпор, подраться, как человек с человеком, не испытывая страха. А то удумали, гады, на испуг нас взять.

Он рассказал, что каждый из тевтонов носит с собой отрубленную собачью голову и трясет ею при первой же возможности: с вами, собаками, такое же сотворю. Неприятное зрелище, кощунственное даже в некотором смысле. Словно оскорбительный намек на Иоанна-крестителя, либо на праздник Пасхи.

Тевтонов незамедлительно прозвали в народе "псами-рыцарями". Те же только скалятся, довольные. И, вдобавок, свой обряд крещения ввели в обиход. Нормальному человеку этот обиход не понять, но кто ж нормальный будет являть себя народу с собачьей головой в руках?

Придут псы-рыцари незваными гостями, перережут недовольных и противящихся, а прочих соберут всех вместе и объявят: "Нихт шиссен. Айнтопф. Ищ хабе троммель". Шабаш, значит с прежней религией, а мы предлагаем полный шабаш, в смысле развлекалово для ведьм. Выберут добровольцев, в основном из девушек и женщин - тех, что покрасивее - побьют их для острастки и начинают свой обряд. На распущенные волосы одевают венец из березовой коры, как бы терновый, руки сзади связывают, ну, и ноги тоже.

Тут же находится у них "епископ", тоже с собачьей головой под мышкой, он и объявляет:

"Мы вас есть крестить, как вы есть уметь. Драх нах остен".

Все примолкают, потому что непонятно. Но "епископ" машет поочередно крестом и головой из собаки и дает сигнал. Тотчас же бересту на голове несчастной поджигают и волокут ее, кричащую от боли, к ближайшей воде.

"Огонь унд вода, фойер и вассер", - радуется "епископ" и девушку с горящей головой бросают в реку, озеро, либо ламбушку. Причем, место выбирают поглубже, сволочи.

"Не утонуть - человек, утонуть - ведьма", - объясняет тот же распорядитель. В общем, топят всех, а остальных бьют мечами - вот и все "крещение". "Инквизицией" еще называют, во славу бога-вседержителя и его наместника Бати-хана. Истребление с религиозной платформой.

Если же водоема поблизости не наблюдается, то водой можно и пренебречь - в самом деле, не в бочку же макать! Просто привязать к кресту, обложить дровами и спалить к едрене фене. Хотя, вполне можно и еще упростить - прикрепить к обычному столбу. Или же, экономя силы и столбы, в сарай загнать - и коллективно всех сжечь. Люди горят плохо, но нет такой необходимости, чтобы всех их непременно в прах и пепел превращать. Запах, крики и стоны, копченая плоть - вот средство влияния. Устрашение и страх - все, на чем зиждется любое государство, а для построения его любое влияние хорошо. Церковное - самое лучшее. Любое массовое уничтожение людей именем бога оправдывается. Только, что это за бог такой, которому нужно приносить в жертву его же детей, пусть и обозванных "рабами"? Это не Господь, это самозванец. Господь - Он другой.

А за псами-рыцарями венецианские венеды тут, как тут. Куявы им по башке надавали, так они к полянам ломятся, чтоб, стало быть, нести людям "чистое, доброе, светлое". И что хуже - венецианцы, либо тевтоны - еще неизвестно.

– Хуже всего - всеобщая людская апатия и безразличие.

Это Алеша Попович сказал. Добрыша посмотрел на него незатуманенным взглядом, но промолчал. Зато Илейко молчать не стал.

– Хуже, когда человек живет чужой головой. Любые поступки другим влиянием оправдать нельзя, - сказал он.

Алеша отвернулся и сделал вид, что разглядывает какое-то важное промерзшее до самих корней дерево. На самом деле после этих слов Илейки его начала колотить какая-то дрожь, и чтобы справиться с ней, ему пришлось напрячь все свои силы. Перед глазами поплыли красные круги, и опять в голову пришло давешнее мучительное видение. "Лишь бы никто не обратил внимания!" - подумал он, но Мээлис отвлек новгородцев своими рассуждениями, суть которых сводилась к одному: нужна помощь в специально обученных людях для махания мечом, уколов копьем и стрельбе из лука.