Чтение онлайн

— А ты что с ней делал?

— Я?! — он почти рассмеялся. — Да я... Я архивный мышелов, сынок. Я в ней гайку хранил, ага. Болт двенадцатый. Спи давай.

И всё. Всё исчезло.

Он сидел на полу. Спина к стене. Тетрадь — на коленях. Пот струился по спине, как будто он добежал до конца соцсоревнования с мешком цемента.

— Так... хорошо, — пробормотал он, дрожащей рукой тыкая страницу. — Хорошо, давай, тетрадка. Значит, отец видел. Отец знал. Лампа была. Уже тогда. Он мне... он мне говорил не трогать.

Он вскочил, сбив стул.

— А я... — он захохотал. — Я её с собой потащил! В тридцать восьмой год! На Лубянку! К Ежову! Молодец, просто молодец! Орден тебе, Егор! Медаль за вклад в идиотизм!

Он ходил по комнате кругами, как радиоуправляемый чайник.

— Всё заранее. Всё по плану. Меня сюда закинули не просто так. Я — деталь! Я — проклятая шестерёнка в советском часовом механизме! Небесный, Хранитель Пульса, иди ты...

Он остановился. Комната стала ниже. Стены ближе. Лампа замигала в бешеном темпе, как телеграфистка в панике.

— Я... — он уткнулся лбом в ладони, — я... элемент. Не человек. Не врач. Не сын. А хрень в системе. Запчасть. Устройство по доставке... ламп.

Он сел на пол, прижавшись к батарее, и прошептал:

— А если всё это... и дальше спланировано?

Ответа не последовало. Только лампа мигнула один раз — будто подмигнула. Или икнула.

И снова — тишина.

Половица под пяткой выдала неуверенное покашливание, как будто квартира решила тоже выразить своё отношение к происходящему. Егор застыл с красной тетрадью в руках — на мгновение даже показалось, что лампа мигнула не из-за перебоев в сети, а от испуга.

Он опустился на корточки и, не теряя времени, засунул тетрадь под матрас так, будто это был секретный план спасения мира.

«Так... Хорошо... Спокойно. Если что — скажу, что это медицинская энциклопедия. На старославянском. Да хоть на санскрите», — пробормотал он для пущей уверенности.

Он выпрямился и на ходу набросил халат, как раз в тот момент, когда дверь издала тот самый ленинградский скрип, от которого в голове у Егора начали тревожно перебираться архивные папки.

На пороге стояла Надежда Калинина — без папок, без стука, с таким видом, будто это вовсе не она к нему, а он к ней зашёл не вовремя.

– А, вы… вы, – Егор невпопад поправил воротник и выдавил улыбку, на которой можно было жарить картошку. – Проходите. То есть… не проходите. Или проходите, если вы по делу.

– Я всегда по делу, – сказала она, не двигаясь с места. – Просто решила проверить, как вы себя чувствуете. После вчерашнего. Всё-таки первый день в Лубянке… это как первая зима в Сибири.

– Я… э-э, вполне нормально. Немного голова… но это может быть от… кислоты. В воздухе. Ну, или от воздуха вообще.

– Воздух у нас, между прочим, проверен. Ещё Наркомздравом в тридцать четвёртом. Подтвердили: угнетающий, но стабильный.

– Ну вот. Я угнетён, но стабилен, – сказал Егор и сразу пожалел.

Надежда всё-таки вошла — медленно, с таким достоинством, словно каждое её движение должно было пройти утверждение на первом этаже у дежурного. Она провела пальцем по краю стола, потом — по лампе, которая, не выдержав такого внимания, подозрительно дёрнулась светом, как человек, которого внезапно окликнули по имени.

– У вас пахнет... хм… бумагой. Старой. И... чем-то керосиновым.

– Это… новая рубашка. Она лежала рядом с керосином. Всё объяснимо.

– А ещё сыростью.

– Это я. Пот, стабильный, как воздух.

Надежда уселась в кресло, которое тут же жалобно застонало, будто оно было против совместной службы с женщинами.

– Вы что-то читали, когда я вошла.

– Читал? Нет. Да. То есть... просто методичку по клиническим случаям.

– Покажете?

– Н-нет. Там... личные пометки. Я, знаете, систематизирую симптомы по цвету зрачков. Такое… специфическое увлечение.

– Хм, интересно. И много вы таких зрачков уже систематизировали?

– Достаточно. Один, но очень глубокий. В смысле – зрачок.

Она наклонилась вперёд, прищурилась. Лицо её оставалось доброжелательным, но выражение глаз медленно перетекало из «врач» в «прокурор».

– Скажите, доктор, а вы всегда так много шутите, когда нервничаете?

– Это не шутки. Это научная защита.

– Любопытно. Тогда вопрос по науке: вы знакомы с понятием «глаза пространства»?

– С... чем?

– О, неважно. Это всё лубянские суеверия. Просто тут иногда возникает ощущение, будто стены… слышат.

– Я бы сказал, что они воняют, а не слышат.

– И всё же, – её взгляд на секунду метнулся в сторону кровати, туда, где под матрасом лежала тетрадь. – Здесь всё имеет глаза, доктор.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой густой, что Егор невольно подумал: не съехала ли у него шея под халат, пока он ждал продолжения. Он осторожно сглотнул, чтобы убедиться — всё ещё на месте.

– Прекрасно, – хрипло сказал он. – Значит, я теперь и перед стеной отчитываться должен.

– Только если вы что-то скрываете.

– А я ничего не... – он запнулся, заметив, как она снова посмотрела на кровать. – То есть, вы ведь не думаете, что...

– Я вообще стараюсь не думать. Здесь это вредно. Ну что ж, вы, кажется, в норме.

Она поднялась, отряхнула платье от несуществующей пыли и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:

– Если что-то будет... странное – записывайте. Лучше карандашом. Чернила стираются, а графит остаётся.

– Это… полезный совет. Спасибо.

– Я не советую. Я предупреждаю.

И ушла. Дверь заскрипела снова — теперь так выразительно, что, казалось, сказала: «Сам виноват».

Егор остался стоять посреди комнаты. Лампа тихо тикнула, потом мигнула, потом повторила — словно хотела убедиться, что он всё понял правильно. И тут его внезапно осенило: здесь, похоже, всё имеет глаза. Даже тишина с характером.

Он стоял с прямой спиной, как будто за дверью оставили не женщину, а хорошо замаскированный капкан. Некоторое время просто прислушивался: не дышит ли где-то в коридоре, не вздумает ли половица снова подать голос. Половица на этот раз благоразумно промолчала.