Чтение онлайн

— Забавно, — сказала она тихо. — У некоторых этот знак вызывает дрожь.

— Не у меня, — соврал он. — Просто... сердце шалит. Возраст.

— Возраст — это роскошь, — заметила Надежда. — У нас его редко дожидаются.

Он открыл рот — хотел что-то сказать, хоть слово, хоть звук, хоть кашель, — но горло вдруг пересохло, будто туда засыпали пыль. Воздух застрял где-то между вдохом и мыслью. И тогда он услышал это. Не просто почувствовал — услышал. В груди, под рёбрами, чётко, отчётливо, до неприличия ясно: тук… тук. Двойной удар. Не сердце. Совсем не сердце. Это было похоже на звук старого механизма, который вдруг, после долгих лет тишины, решил снова заработать. Тяжёлый, уверенный стук, как если бы внутри него что-то включилось — неведомое, но своё.

Егор замер, чувствуя, как по позвоночнику ползёт холод, а пальцы — чужие, деревянные — всё ещё держат ту улыбку, что давно уже не имела отношения к нему.

А Надежда смотрела. Спокойно, чуть наклонив голову, словно разглядывала реакцию подопытного зверька. В уголках губ — мягкая, непроницаемая улыбка. Та самая, в которой всегда есть доля знания.

И в этой улыбке было всё — ожидание, признание, и лёгкое удовлетворение человека, который наконец дождался момента, ради которого стоило прожить десяток пустых лет.

— Доктор, — сказала Надежда, отставляя чашку и откидываясь в кресле, — а ведь у вас неплохой слух. Редкость в наши дни. Особенно среди штатных специалистов.

Егор не ответил. Он пытался дышать ровно, считать в уме таблицу умножения, вспоминать, как называется тот участок мозга, который отвечает за галлюцинации.

«Теменная кора? Нет, не то. Или то? Или к черту всё, надо просто уйти».

— Вы ведь не боитесь информации, верно? — продолжала она. — У вас, насколько я поняла, с этим прогрессивный подход?

— С информацией? Нет. Я с ней на "вы". Даже не здороваемся, — пробормотал он.

— А зря. Иногда она приходит первой. Перед всеми остальными.

— Перед кем именно? — он посмотрел на неё внимательно. — Перед санитарами?

Надежда не смутилась. Наоборот — её улыбка чуть потеплела. Внешне. Но ощущение было, как если бы вам улыбнулась акула, чтобы продемонстрировать, что у неё тоже есть чувство юмора.

— Я говорю о документах, — сказала она. — Интересных. В частности — по группе 17/ХР. Мне сказали, вы проявляете к ней… повышенный интерес.

— Это группа заключённых? — осторожно спросил он.

— Можно сказать и так. Хотя некоторые считают, что они вовсе не заключённые, а добровольцы. Или образцы. В зависимости от угла зрения.

Егор сглотнул. Он начал чувствовать, как тепло от чая поднимается обратно — не вверх, а куда-то в уши, затылок и область ответственности.

— Вы хотите, чтобы я ознакомился? — выдал он.

— Я предлагаю доступ, — кивнула Надежда. — Без формальностей. Без задержек. Непосредственно в архив. Часть материалов засекречена, но, думаю, для вас сделают исключение.

— Почему?

— Потому что вы умеете слушать. И уже слышали больше, чем положено.

Он посмотрел на браслет. Она не скрывала — наоборот, пальцами медленно его крутила, как будто проверяла, не треснет ли его самообладание при следующем обороте.

— А взамен? — спросил он. — Я ведь так понимаю, просто так в нашем заведении ничего не раздают. Даже нарзан.

— Взамен — открытость, — сказала она, не отводя взгляда. — Умение делиться. Быть полезным. Принимать сигналы и не искажать их.

— Я плохо ловлю сигналы. У меня антенна сбита с детства.

— Я думаю, она только сейчас и начала работать.

Он нервно засмеялся.

— Послушайте, Надежда… если вы сейчас намекаете, что я должен, как бы это сказать, включиться в какую-то структуру, то у меня вообще-то есть работа. Мне людей лечить, а не шифры считывать.

— Доктор, — она снова подалась вперёд. — Это не предложение службы. Это — приглашение к пониманию. Архив покажет вам то, что вы уже начали ощущать.

— Или совсем добьёт.

— Это зависит от того, как вы читаете между строк.

— А если я просто откажусь?

Она на секунду задумалась, а потом мягко произнесла:

— Тогда у нас будет новая чашка чая. И другой собеседник. Возможно, не такой вежливый.

Он снова посмотрел на свою чашку. Та стояла, как свидетель — пустая, с остатком чая на дне, где на поверхности замерли ровно две крупинки сахара.

Он почувствовал, как мурашки поднимаются по позвоночнику.

— Вы... откуда знаете? Я никогда никому не говорил. Даже себе. Это ж…

— Привычки считываются быстрее, чем убеждения. Мы наблюдаем, доктор. Постоянно. Просто не всегда говорим об этом вслух.

Он поставил чашку обратно. Руки дрожали. Внутри уже не паника — а плавящаяся растерянность, как будто его сварили в собственных же невысказанных мыслях.

— То есть, если я правильно понимаю, вы мне предлагаете... войти? Или пройти? Или проснуться? Я не уверен, какой тут термин.

— Мы ничего не предлагаем. Мы просто указываем на дверь.

— А открывать её — это уже моя проблема?

— Конечно. Как и последствия.

Он встал.

Не потому что хотел. Просто тело решило, что сидеть дальше — уже вредно для психики. Он на секунду подумал, не опрокинуть ли чашку. Просто чтобы испортить геометрию. Не сделал. Побоялся, что чай окажется не чаем.

— Я подумаю, — сказал он.

— Уже думаете, — ответила она.

— Ладно... Спасибо за чай.

— Не за что. Нам нравится, когда наши гости уходят бодрыми. Хотя и не все возвращаются.

Он не стал отвечать. Повернулся, пошёл к двери. Кожа на спине колола, как будто по ней скребли — взглядом.

— Доктор, — услышал он за спиной. — Я верю, вы сделаете правильный выбор.

Он не обернулся — не потому что не хотел, а потому что в затылке уже стояла чужая тишина, густая и настойчивая, как взгляд. Просто взял и вышел.

Коридор встретил его так, будто давно ждал: тяжёлым воздухом, в котором пахло сыростью, старым деревом и забытой жизнью. Обои облезли, потускнели, и на их блеклых цветочках лежала пыль, такая древняя, что казалось — она видела всё.

Он сделал шаг. Потом другой.