Чтение онлайн

Анна дрогнула, словно её ударил ток. На мгновение её лицо будто раздвоилось — две Анны, одна поверх другой, сдвинутые, как неправильно наложенные кадры.

— Господи... — выдохнул он. — Вы видите это?

Она ничего не ответила. Просто пошатнулась и… словно растаяла, как изображение, выключенное из кинопроектора.

Остался только запах озона и тёплое дрожание воздуха.

Егор стоял, сжимая бумажку.

«Хорошо, — подумал он, — всё логично. Два варианта: либо я схожу с ума, либо реальность решила сменить сценариста».

Он вернулся в комнату. Стол был на месте, газета — тоже. Только портрет Сталина теперь почему-то смотрел чуть в сторону, будто наблюдал за кем-то у Егора за спиной.

И тут — снизу, из-под пола, протянулся низкий гул. Не громкий, но ощутимый — как будто под домом проснулся старый трамвай и вспомнил, что он живой. Пол дрогнул. С посуды слетела пыль.

— Нет, — сказал Егор твёрдо. — Нет, товарищ трамвай, вы ошиблись адресом.

Гул усилился. В стене зазвенело стекло, а в углу тень снова зашевелилась. Только теперь Егор заметил: она движется не так, как он. На полсекунды раньше. Или позже — не разобрать.

Он медленно поднял руку. Тень тоже подняла. Потом задержалась и... дёрнулась, будто пыталась вырваться.

— Ага, — выдохнул он. — То есть теперь у меня и тень самостоятельная. Осталось только, чтобы кровать начала читать газету.

Он отошёл на шаг. Тень снова дрогнула, отлипла от стены, будто отделялась. Егор почувствовал, как по спине побежал холодок.

В этот момент радиоприёмник на столе вдруг ожил и произнёс сиплым голосом диктора:

— Товарищи... сохраняйте спокойствие...

— Поздно, — буркнул Егор.

Тень сделала ещё одно движение — и застыла. Пол перестал вибрировать. В комнате снова стало тихо. Только бумажка в руке Егора чуть дрожала от сквозняка.

Он посмотрел на неё — на эти три слова, кривые, выцветшие: Не верь ей.

«Вот только кому?» — подумал он. — «Анне? Рдио? Или, может, самому себе?».

Фонарь за окном мигнул. На мгновение всё вокруг стало беззвучным — как кадр, зависший между прошлым и будущим.

И Егор, стоя в полумраке с бумажкой в руке, вдруг понял, что не знает, где кончается ночь — и начинается он сам.

Егор располагался на кровати, скрипучей, узкой, такой, что в ней чувствовал себя почтовой посылкой для особо нуждающихся. Матрас под ним окончательно сдал оборону ещё на прошлой неделе, но, казалось, держался исключительно из чувства долга перед отечественным производством. Простыня сбилась в клубок где-то у ног и напоминала собой знамя, которое спешно свернули после неудачного парада.

Он медленно открыл глаза и обнаружил над собой потолок — унылый, с облупленной побелкой, которая наотрез отказывалась держаться. В одном углу безмятежно висела паутина, в которой болтался какой-то неопознанный представитель фауны, возможно, моль — белая, как боец в зимней маскировке, с лицом серьёзного разведчика.

Лунный свет, не договорившись с занавеской, пробирался в комнату через щель и устраивал на стене настоящее графическое представление: тут и сеть, и петли, и какие-то геометрические кренделя, достойные внимания любого, кто привык искать скрытые смыслы в обоях. Егор неотрывно следил за этим спектаклем.

— Сетка из теней, — прошептал он. — Прекрасно. Осталось только, чтобы паук заговорил голосом Надежды и предложил ещё немного чая.

Он повернулся на бок, и простыня с предательским шорохом заиграла, словно бухгалтер в запале перекладывал бумаги в толстом портфеле. Сердце выстукивало дробь где-то в районе висков, так, что казалось — ещё немного, и сбежит само по себе, как невыдержавший секретарь с важной депешей.

В памяти неожиданно всплыл голос Анны:

— Не верь ей.

Картина, разумеется, вспоминалась до деталей: та самая комната, в которой сквозняк гонял пыль по полу, и непременно — вспышка света, как по расписанию.

Вслед за этим внутренний голос, ни дать ни взять попугай с утра до вечера твердящий новости, повторил:

— Чёрная комната — ключ.

Он тяжело выдохнул. Воздух был такой, что даже комары бы жаловались: тянуло плесенью, керосином и чем-то уж совсем неприятным, вроде тех металлических запахов, которые можно учуять только на складе медицинских инструментов или в очень подозрительном подвале. Полки держались на честном слове и старых шурупах, в углу, под окном, стояла ржавая керосиновая лампа, будто недавно списанная со службы.

Лунный свет из окна падал мутным, невесёлым пятном, как недокрашенный фонарь у проходной завода.

— Ну и цирк, — сказал он. — Современный психиатр в довоенной квартире. Без интернета, без кофе, без страховки. Только я и стены, которые дышат.

Стены, кстати, действительно будто дышали. Серый цвет то уплотнялся, то отходил назад, как грудная клетка. Егор приподнялся на локтях и прислушался.

— Если это галлюцинация, — сказал он, — то очень продуманная. Хоть бы музыку включили для полноты картины.

Он провёл рукой по лбу. Ладонь была липкая, как будто он только что пожал руку собственному страху. Пульс сбивался. В пальцах покалывало.

«Это гипоксия. Или невроз. Или проклятие. Всё зависит от термина, который тогда использовали в НКВД».

Он сел, натянул одеяло до подбородка, оглядел комнату. Всё вроде на месте: стол, кружка, карандаш, лист с каракулями. На листе — обрывки шифра, обведённые, зачёркнутые, и снова переписанные.

— Я, между прочим, кандидат наук, — сказал он в пространство. — А не ночной дозорный по призракам.

Ответа не последовало, но кружка на столе звякнула едва слышно, будто соглашаясь.

«Хорошо, — подумал Егор. — Если кружка подтверждает — значит, диагноз подтверждён».

Он опустился обратно на постель, поправляя сбившуюся простыню так, будто это имело хоть какое-то значение. Попробовал сосчитать вдохи — метод, который когда-то с важным видом рекомендовал себе и окружающим с кафедры, стараясь выглядеть опытным специалистом по всем вопросам человеческой души.

Один. Два. Три.

На пятом дыхании стало вдруг подозрительно тесно: стены словно сговорились и подвинулись ближе, скрипнув штукатуркой, как если бы в комнате внезапно решили уместить ещё один шкаф для бумаг.

— Так, хватит. Стены, стоять на месте, — сказал он устало. — Я вас сейчас всех перепишу в карточки.

Никто не возразил. Комната лишь тихо вздохнула — не сквозняком, нет, а чем-то осознанным. Словно дом проверял его на прочность, наблюдал.

Егор закрыл глаза, но за веками плясали те же линии, что на стенах. Серебристые, живые, как пульс.