Чтение онлайн

Надежда сидела за столом так, будто вся мебель тут принадлежала ей по праву рождения. Вокруг неё стоял не воздух, а особая атмосфера — густая, тёплая и слегка табачная. На ней была белая блузка, чуть слишком свежая для вечера, браслет поблёскивал на запястье, а улыбка… улыбка была из тех, где можно утонуть, если не умеешь плавать в людской хитрости. Перед ней стояла чашка с чаем — не тот, что пахнет листом и лимоном, а тот, что пахнет дисциплиной, внутренней аккуратностью и неоспоримым расчётом.

— О, доктор Небесный, — произнесла она, не поднимаясь, — наконец-то. Проходите, не стойте, как на казни.

— А я думал, у вас тут всё именно так и устроено, — пробормотал Егор и осмотрелся. — Уютно. Почти по-домашнему. Только страшно.

— Страх полезен, — сказала она, отставляя чашку. — Он делает человека честнее. Садитесь.

Он сел. Кресло было старое, и из-под него раздался звук, напоминающий вздох старшего по дому, которому уже надоело всё это безобразие.

— Вы чай будете? — спросила она, глядя прямо, как будто проверяла зрачковую реакцию.

— Если там нет снотворного, — ответил он. — Хотя, знаете, даже если есть, тоже неплохо. Спать я давно не пробовал.

— У нас тут никто не спит, доктор. Тут все бодрствуют, — сказала она мягко. — Даже ночью.

Егор усмехнулся.

«Ночью бодрствовать в тридцать девятом — это уже образ жизни, а не расстройство сна».

Он аккуратно взял чашку. Обжёгся. Сделал вид, что так и надо.

— Приятный чай, — сказал он.

— Он из личных запасов товарища Ежова. У нас всё по линии доверия.

— Великолепно. Надеюсь, без сахара, а то доверие быстро заканчивается.

— С сахаром, — улыбнулась она. — Две крупинки. Как вы любите.

Он поднял брови.

— Вы, похоже, следите за моими гастрономическими привычками?

— За вашими профессиональными, доктор. Хотя одно другому не мешает.

— Приятно, что за мной наблюдают не только крысы и сотрудники с блокнотом, — сказал он, чуть откинувшись. — Правда, обычно после такого наблюдения кого-нибудь увольняют. Или награждают. Зависит от дня недели.

— В нашем случае всё проще. Мы просто интересуемся.

— Мы — это кто?

— Кураторы, — сказала она. — Но не те, о которых вы подумали. Те другие.

Он рассмеялся, сухо, будто откашлялся.

— У вас тут все загадки такие? Или это просто манера речи?

— Я просто привыкла, что с первого раза вы всё равно не поверите.

— А со второго?

— Со второго начнёте волноваться.

Егор опустил взгляд в чашку. На поверхности чая покачивался отражённый круг света от лампы — идеально ровный, с яркой точкой посередине. Он нахмурился.

«Нет, ну хватит уже этих совпадений. Круги, точки... хоть бы треугольник для разнообразия».

— До вас, кстати, этот заключённый молчал месяцами, — продолжала Надежда. — Все врачи сдавались, даже военные. А вы — заговорил.

— Ну... бывает. Методы психотерапии, — сказал он. — Я, знаете, в основном действую добротой. В малых дозах.

— Доброта — это опасное средство, — сказала она. — От неё бывает привыкание.

— Так и есть, — кивнул он. — Потом начинается ломка, когда в дверь входит следователь.

Она тихо рассмеялась — коротко, как будто по сценарию.

— Не обольщайтесь, доктор. Вы интересны не только своими добрыми словами.

— Я польщён. Обычно меня интересуются исключительно как единицей учёта.

— Вы необычная единица. Ваши отчёты уже видели наверху.

— Замечательно. Я всегда мечтал стать любимым чтивом у начальства. А где-то между статистикой и доносами мои выводы выглядят просто прелестно.

— Вы иронизируете. Это хорошо. Значит, ещё не устали.

— Я устал ещё до командировки во времени, — сказал он, не подумав.

— Что?

— Я сказал: устал от командиров. Всё время следят. Всё время спрашивают.

— О, поверьте, доктор, — она чуть склонила голову, — я задаю вопросы реже, но запоминаю ответы лучше.

Он почувствовал, как в комнате будто стало душнее. Лампа потрескивала, чай пах всё сильнее, а между ними тянулась пауза, вязкая, как советский кисель.

— Так вы... секретарь Ежова, верно? — спросил он наконец.

— Можно и так сказать.

— А можно иначе?

— Можно. Но вам пока не надо.

Она потянулась за чашкой — лениво, как кошка, знающая, что за ней наблюдают. Тонкие пальцы коснулись фарфора, и в этот момент Егор заметил браслет. Ничего особенного — тонкий металлический обод, без лишних украшений. Но на нём — крохотная гравировка, круг с точкой посередине. Просто знак, но в ту секунду Егор будто получил удар. Не боль, нет — скорее короткий, точный толчок, как если бы кто-то кулаком изнутри груди напомнил: «Я здесь».

Он вздрогнул, словно ток пробежал по спине, и пальцы на секунду сжались в кулак. Потом быстро выпрямился, как человек, которого застали за чем-то неприличным. Улыбка вернулась на место — аккуратная, безупречная, натянутая, как плакат на гвозди.

— Прекрасное украшение, — сказал он, сдавленным голосом. — Вещь с историей?

— Семейная. От бабушки. Выглядит скромно, правда?

— Скромность — это когда не светишься изнутри, — пробормотал он.

— Простите?

— Ничего. Просто врачебная ассоциация.

Она чуть повернула кисть, браслет блеснул. Егор поймал этот блеск и почувствовал, как сердце опять сорвалось с ритма.

«Нет. Нет-нет. Не может быть. Опять этот знак. Почему везде он? Что они от меня хотят?».

Он откинулся на спинку кресла, постарался выглядеть безмятежно. Бесполезно: пот на лбу, руки дрожат.

— Вам плохо? — спросила она, и в голосе не было ни тени тревоги — только интерес, холодный, лабораторный.

— Просто... чай крепкий, — ответил он. — Я привык к растворимому.

— Нервная система у вас слишком тонкая для нашей эпохи, доктор.

— Да, я уже заметил. Здесь даже воздух ходит строем.

— А вы всё пытаетесь шутить. Это спасает?

— Иногда, — выдохнул он. — Когда нет других способов не орать.

Она снова повернула руку, глядя, как свет играет на браслете.