Чтение онлайн

«Господи, да ты прямо мастер подпольной хирургии», — мелькнуло у Егора.

Он сжал пальцы, не останавливаясь — бинт поверх бинта, петля, узел. Голос звучал привычно, даже скучно:

— Так, не шевелитесь. Болит?

— Терпимо.

— Вот и молодец. У нас все терпят. Это лечебный принцип.

Медсестра зашуршала халатом, разворачиваясь от шкафа. Егор выпрямился, отступил на шаг, аккуратно расправляя бинт, словно любовался собственной работой.

Она подошла, глянула поверх очков.

— Глубоко? — спросила.

— Нет, царапина, — ответил Егор с деланным равнодушием. — С такими даже на танцы ходят.

Медсестра поджала губы:

— Танцы у нас по субботам.

— Ну вот, значит, к субботе и выздоровеет, — спокойно сказал он.

Он наклонился ближе, так, что дыхание коснулось щеки Сергея. Лампа над столом жужжала, как оса, запутавшаяся под абажуром. Воздух дрожал — от жары, от тишины, от напряжения, которое нельзя было ни увидеть, ни измерить приборами.

Бумага под халатом казалась живой — пульсировала вместе с телом, будто знала, что её время придёт. Егор чувствовал её жар сквозь ткань, чувствовал, как в груди бьётся что-то чужое, не его — тревожный, быстрый ритм, совпадающий с шагами, с лампой, со всем этим проклятым зданием.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Сергея. На секунду всё исчезло — лампа, медсестра, йод, запах спирта. Остался только шёпот, тонкий, как порез, почти неслышимый даже для самого себя.

Губы чуть дрогнули:

— Понял.

Тот кивнул едва заметно. И на секунду в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на благодарность… или приговор.

Потом всё снова стало нормальным. Белый свет, запах йода, тихий звон инструментов.

Мир снова делал вид, что ничего не произошло.

Сергей чуть повернул голову, когда Егор уже собирался отходить. Губы его едва шевельнулись — даже дыхание не сдвинулось, только слова будто прошли прямо в ухо, минуя воздух:

— Полночь — третий уровень.

Егор будто ослышался. Полночь — слово, несущее запах подвалов и сырого бетона. Третий уровень — слишком точно, слишком знакомо, чтобы быть случайностью.

Он машинально поправил халат, чувствуя, как внутри что-то опустилось — не страх даже, а понимание: за ним уже захлопнулась дверь, которой он не успел заметить.

«Вот и всё, доктор. Добро пожаловать в штатную шизофрению эпохи. Назад билетов не предусмотрено».

Он хотел спросить, что это значит, но Сергей уже отвернулся, глядя куда-то в стену, как будто его выключили.

Медсестра стояла у стола, делала записи в журнал — аккуратно, каллиграфически, будто протокол Бога, фиксирующего каждый вдох Егора на случай служебной проверки. Перо царапало бумагу, ровно, с тем же ритмом, в котором когда-то капала вода в подвале.

«Она не знает, — подумал Егор. — Или делает вид, что не знает. Тут это одно и то же».

Он вымыл руки в металлическом тазу, вода холодная, чуть ржавая, звякнула о стенку — будто напомнила, что звук тоже фиксируется.

— Закончено, — сказал он в пространство, голос прозвучал почти естественно. — Дальше по расписанию.

— Да, товарищ Небесный, — откликнулась медсестра, не поднимая глаз.

Он направился к двери, ощущая, как записка, спрятанная в кармане, буквально прожигает ткань. Каждый шаг отдавался в ушах глухо, с нарастающим эхом.

Снаружи — тот же коридор, те же лампы, тот же белый свет, в котором не существовало теней. Всё выглядело привычно, но мир как будто стал тоньше, прозрачнее. Одно неосторожное движение — и он лопнет, как пузырь на поверхности йода.

Он остановился, прислушался. Где-то далеко щёлкнули двери, кто-то кашлянул, капнула вода. Обычный день на Лубянке. И при этом — начало чего-то, что, возможно, уже невозможно остановить.

«Полночь — третий уровень».

Слова звенели в голове, как ритм, который теперь не выключишь.

Егор сжал карман, чувствуя, как край записки режет пальцы.

И впервые за долгое время почувствовал не страх, а странную, ледяную ясность.

Теперь всё зависело от него.

Процедурная встретила Егора влажным, тяжёлым дыханием антисептика — будто сама комната жила и медленно, вяло дышала сквозь фильтры и трубы. Гул вентилятора тянулся где-то под потолком, вязкий и бесконечный, похожий на ровное бормотание старого больничного духа, которому давно всё надоело, но он всё ещё на посту.

Кафель блестел до издевательства — как будто каждый шов натирали щёткой не ради чистоты, а ради демонстрации. Металл инструментов отражал свет с холодным злорадством, а стеклянные шкафы стояли, как строй молчаливых свидетелей. В их отражениях что-то жило своей, независимой жизнью: одно мерцало чаще других, другое будто подмигивало — с таким выражением, что хотелось отвернуться.

Егор машинально поправил перчатки — в пятый раз за три минуты. Латекс прилип к запястьям, натянулся, и кожа под ним взмокла, как под пластырем. Всё — движения, дыхание, даже мысли — превратились в серию ритуалов, необходимых, чтобы не начать думать о том, зачем ты здесь.

И вдруг дверь, глухая, тяжёлая, дрогнула, открываясь с тем самым характерным звуком — низким, металлическим, как в кино, когда перед допросом отпирают камеру. Звук, от которого в горле пересыхает, даже если ты ни в чём не виноват.

— А, доктор Небесный, — протянула Надежда, входя на каблуках, будто в бальный зал, — как хорошо, что вы один.

Егор слегка подпрыгнул.

— А... да... временно, — пробормотал он, пытаясь не смотреть на зеркала. — У нас... профилактика... инструментов.

— Какая прелесть, — Надежда обвела взглядом скальпели. — Прямо как в витрине ювелирного магазина, только вместо бриллиантов — зажимы.

Егор неуверенно хмыкнул.

«Если бы она знала, что в 2025-м такие шкафы были бы признаны травмоопасными и списаны... хотя, может, и он бы туда попал».

— Я по делу, — сказала Надежда, подходя вплотную. От неё пахло чем-то сладким, химическим, и этот запах перебивал весь медицинский порядок. — Насчёт здоровья отца.

— Он... кашляет?

— Нет, дышит. Слишком часто, на мой вкус.

Егор моргнул.

— Простите?

— Да так. Я тут подумала… — она опёрлась о стол, подвинув скальпель. — Вы ведь человек науки, да? Современный.

«Современный? Если она узнает, насколько современный, сожжёт на костре санитарного акта».

— Ну... относительно, — ответил он осторожно. — Мы все... в потоке времени.