Чтение онлайн

— Поток времени, — передразнила она, усмехнувшись. — Смешно вы говорите, доктор. Словно из будущего.

Егор сглотнул.

— А если бы я сказал — из будущего, вы бы поверили?

— Конечно, — ответила Надежда, не мигая. — У нас в отделении верят во всё: в гипноз, в внушение, в заговор молочных зубов. Почему бы не в будущее?

Он не знал, смеётся она или нет.

— Так что вы хотели?

— Доступ к архивам.

— К каким ещё архивам?

— Тем, которые «только для врачей с допуском третьей категории», — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Но ведь вы у нас особенный, правда?

— Ничего особенного, обычный кандидат наук... то есть... почти кандидат... — запутался Егор. — В общем, не тот, кто имеет доступ.

Надежда медленно покачала запястьем — браслет блеснул, словно глаз механического зверька.

— Доступ за встречу, — произнесла она, будто диктуя рецепт.

— Какую встречу?

— Вечером. В моей комнате.

Егор покраснел и кашлянул.

— Простите, у меня дежурство.

— Я подожду.

— Оно до утра.

— Я всё равно подожду.

Он почувствовал, как пот пробивается под воротник.

— Это шантаж?

— Это... предложение сотрудничества.

— А если я откажусь?

Надежда улыбнулась: медленно, как кошка, которая уже поймала мышь.

— Тогда я расскажу отцу, что вы проводите... странные опыты.

— Какие ещё опыты?!

— Да какие угодно, — она пожала плечами. — В этом здании можно обвинить человека хоть в выращивании говорящих крыс, и никто не удивится.

— А вы уверены, что не путаете меня с биологом из третьей палаты?

— Доктор, не смешите. Вы же сами говорили во сне про «человека в пальто».

— Что?

— Я слышала. Я тогда мимо проходила. Вы говорили: «Он снова пришёл».

Егор почувствовал, как гул вентилятора становится громче.

— Это не сон... — пробормотал он, — это... эхосимптоматика...

— Эхо чего?

— Симптоматика. Медицинский термин.

— А-а, — протянула она, — то есть вы подтверждаете, что человек в пальто действительно существует?

Он хлопнул себя по лбу.

— Господи, ну конечно нет! Это... метафора.

— Очень интересная метафора. Я её тоже видела.

— Что?

— Во сне. Он стоял у двери и сказал: «Скоро».

В стеклянной дверце шкафа, между рядами стерильных банок и пузырьков, отразилось десяток лиц Надежды — одинаковых и всё же разных. Одно — усталое, другое напряжённое, третье глядело будто сквозь него, не мигая. Они стояли, как застывший хор, и лишь в одном отражении мелькнуло что-то живое — лёгкое, отчётливое моргание, чужое, несинхронное с остальными.

Егор вздрогнул, но не отступил. Казалось, стекло чуть дрогнуло, как кожа, если к ней поднести тёплую ладонь. Воздух в процедурной стал плотнее, будто лампы начали дышать вместе с ним. Он заставил себя моргнуть — проверка реальности, старая врачебная привычка. Но отражение, которое моргнуло первым, теперь смотрело на него чуть внимательнее, чем следовало.

Надежда стояла рядом, настоящая — живая, в халате, с аккуратно заколотыми волосами, с тем самым лицом, что дублировалось в стекле. Она что-то говорила — голос ровный, уверенный, но слова тонули в гуле вентилятора, превращаясь в шум, похожий на отдалённое море.

А за её спиной отражения продолжали жить своей жизнью — каждое с тенью собственного дыхания, с долей секунды запоздания, как будто они уже знали, что произойдёт дальше.

— Послушайте, Надежда Павловна, — сказал он, стараясь говорить твёрдо, — давайте оставим мистику там, где ей место — в библиотеке между "Фаустом" и отчётом о психозе.

— Вы думаете, я шучу?

— Я надеюсь.

Она приблизилась почти вплотную.

— Сегодня вечером. Девять. Комната тринадцать.

— Тринадцать? Серьёзно?

— А вы что, суеверный?

— Нет, просто у меня с цифрами нынче сложные отношения.

Она усмехнулась и, обернувшись, направилась к двери.

— Тогда до вечера, доктор.

— Подождите, я ещё не...

— Вы уже согласились, — бросила она через плечо. — У вас лицо человека, который уже подписал приговор, просто забыл, где ручка.

Дверь хлопнула резко, с сухим металлическим звоном — коротко, как выстрел. Воздух вздрогнул, лампы чуть дрогнули под потолком, а гул вентилятора на секунду стих, будто и он испугался.

Егор остался стоять посреди процедурной, прямо в круге белого света, как фигура в витрине. Перчатки скрипнули, когда он машинально сжал пальцы, — звук маленький, но слишком громкий в этой тишине.

Отражения в шкафах больше не дублировали друг друга: кто-то из них стоял чуть ближе, кто-то отвёл взгляд. С десяток Надежд — молчаливых, уставших, почти упрекающих. В их лицах было то же выражение, что бывает у врачей на последних минутах смены: смесь усталости, иронии и тихого неодобрения.

Егор почувствовал, как будто сам стал частью этих отражений — ещё одним дежурным фантомом, застрявшим между стеклом и кафелем. Белый свет щипал глаза, воздух казался вязким, как пар после стерилизации.

Он стоял неподвижно, чувствуя, как от стен идёт лёгкое гудение, как будто сама процедурная дышала — и каждый её выдох заканчивался тихим, едва слышным укором.

«Потрясающе. Вчера я лечил неврозы онлайн, сегодня — шантаж и привидения. Завтра, видимо, придётся консультировать самого Сталина. Если, конечно, выживу до завтра».

Сергей стоял под лампой, тусклой, пыльной, с облупленным ободком — свет от неё был не столько освещением, сколько формальностью. Он кутался в старое пальто, потерянное во времени, с отлетающей подкладкой и пуговицами, пережившими, кажется, не одну власть. Ткань лоснилась на локтях, пахла сырым табаком, аптекой и чуть-чуть — железом.

Под ногами валялся окурок, вдавленный в линолеум, как улики в старом протоколе. Сергей смотрел на него с выражением философской обречённости — как человек, который уже полчаса ведёт внутренние переговоры с совестью: закурить или выдержать. По лицу было видно — битву он пока проигрывал с честью.