Чтение онлайн

Феликс вдруг почувствовал, как этот случайный взгляд мальчишки, неожиданная улыбка, будто на секунду прорезали в сером мире крошечное окно. Он остановился, оглянулся, ловя на ветру запах хлеба, гул голосов, шорох шагов — и вдруг понял, что всё вокруг, несмотря на чуждость, наполнено жизнью. Но его собственная дрожь, голод, сдавленный стыд — никуда не исчезли. В груди щемило. Он поспешил дальше, ещё быстрее, стараясь не оборачиваться, не задерживаться ни взглядом, ни мыслями.

Феликс почти инстинктивно вывернулся из людского потока, свернул в первый попавшийся переулок — узкий, сырой, где снег лежал толще и чище, а тени казались длиннее. Здесь, под глухими стенами, мир словно стихал, даже шаги отдавались глухо, будто бы чужие. Он замедлил шаг, стараясь не смотреть по сторонам, только глубоко втянул воздух, остро пахнущий цементом, холодом и мокрой бумагой. «Надо спрятаться. Передохнуть. Думать. Просто думать», — молотком стучало в висках. Здесь, в полутьме, среди сугробов и мусорных баков, можно было на минуту исчезнуть, раствориться, перестать быть мишенью для чужих взглядов, унять дрожь, привести мысли в порядок.

Но он не успел сделать и пары шагов. Позади, словно щелчок по нервам, раздалось:

— Эй, ты! Постой-ка!

Голос грубый, не терпящий возражений. Феликс в тот же миг замер, будто прирос подошвами к земле. В груди всё сжалось, по спине побежал холодок. Он медленно, очень медленно обернулся.

Из-за угла — тяжёлые шаги, характерный скрип сапог. На свет вышел милиционер: шинель навыпуск, на голове папаха, густой мех на висках. Нос багровый, будто обожжённый морозом, от лица веяло усталостью, но и какой-то опасной настороженностью. Руки в варежках, ремень затянут туго, кобура висит, тянет полушубок набок. На лице — ни улыбки, ни угрозы, просто каменная суровость, натянутая поверх бессонницы и постоянной тревоги.

Милиционер посмотрел на Феликса так, будто забивал в него взглядом гвозди, будто хотел сразу узнать всё — кто ты, откуда, зачем здесь, почему так растерян, почему твоя куртка слишком чистая, почему ты не похож на остальных. В этом взгляде было что-то неотвратимое, и у Феликса внутри всё похолодело, будто его только что вытащили на мороз в одном белье.

Он стоял, не двигаясь, не решаясь ни заговорить, ни сбежать, и воздух вокруг стал ещё гуще, будто дышать стало труднее.

— Ты чего это такой нарядный? Документики давай.

Феликс выдавил:

— Я… у меня... нету.

— Как это — нету? — Милиционер подошёл ближе, нахмурился. — А откуда ты такой вырядился, а?

— Я забыл... дома. — Голос дрожал. — Я только... хлеб хотел...

— Где дом?

— Васильевский остров... Шкиперский... девятый дом...

Милиционер щурится:

— Ты мне зубы не заговаривай. На Шкиперском сейчас склады. Я сам оттуда. Не видел я там тебя. И одежда у тебя… не по сезону. Где взял такую?

— Мне… подарили. Родственники, — его слово прозвучало фальшиво даже для него самого.

— Фамилия?

— Серебрянский.

— Имя-отчество?

— Феликс... Э-э… Васильевич.

— А что так думаешь долго, гражданин Серебрянский?

— Я… плохо себя чувствую. Мне холодно. Я просто...

— Сильно умный, да? — Милиционер шагнул ближе. — Может, из тех, что диверсанты?

— Нет! Я… врач! Стоматолог!

— Стоматолог? — усмехнулся. — С руками в кровь в карманах? А халата нет?

— Я же не на работе...

— А документы где?

— Потерял...

— Потерял, потерял... — Милиционер сдвинул брови. — Знаешь, кого к нам часто приводят с такими сказками?

Он шагнул ближе.

Феликс сжал кулаки.

«Если он дотронется — всё. Заберут. Больше я отсюда не выйду».

— Ну, пойдём-ка, побеседуем…

— Не надо! — сорвалось у него.

Он резко повернулся и побежал.

Позади окрик:

— Стоять! СТОЯТЬ! СТРЕЛЯТЬ БУДУ!

Но выстрела не было — только хриплый вздох и резкий окрик за спиной. Феликс рванул вперёд, будто внутри что-то оборвалось и толкнуло в спину. Он летел по скользкому, скребущему асфальту, спотыкался, хватался взглядом за мутные лужи, за груды мусора у подъездов, за шершавые, тёмные стены, пропитанные дождём и временем. Серый город мелькал вокруг, размытые тени промелькивали на стенах, чужие лица скользили мимо, не успевая уловить его суть.

В лицо хлестал ветер — резкий, холодный, он будто резал глаза ножом, выбивал дыхание. Уши немели, щеки горели. За каждым шагом тянулся его собственный страх — липкий, тяжёлый, неотвязный. Улица вытягивалась, как тоннель, становилась длиннее с каждым мгновением, казалось — конца ей не будет.

Но вдруг — между двух домов, за мусорными бачками — он заметил тёмный, зияющий проём. Подворотня, чёрная, словно вход в иной мир. Не думая, свернул туда, нырнул в этот мрак, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.

Всё стихло. Оглушительная, давящая тишина — словно кто-то вырубил звук всего города. Только собственное дыхание, сбивчивое, частое, и капли с водосточной трубы: кап, кап, кап… В проходе — не больше двух метров шириной, стены облезлые, в пятнах зелёной плесени. По ним тянется старая, ржавая труба, из которой капает мутная вода. Вдоль стены нагромождение ящиков — старые, деревянные, один расколот, доски торчат наружу острыми щепками. В углу — гора грязного, чёрного снега, промёрзшего до твёрдости камня, пахнет прелой бумагой, сырым железом и гнилью.

Феликс забился в этот угол, между ящиками, прижался спиной к ледяной, мокрой стене. В груди шумело, сердце колотилось в глотке. По виску скатилась струйка пота, странно горячая на фоне ледяного воздуха. Пальцы дрожали, он вцепился ими в край ящика, словно в спасательный круг.

— Я не могу. Я не могу. Я не смогу тут… Чёрт, чёрт, чёрт…

За пределами подворотни, в чужом, ещё большем мраке — послышались шаги. Чёткие, тяжёлые, размеренные. Снег под сапогами милиционера хрустел звонко, будто под ногами не сугробы, а осколки стекла. Феликс вжался глубже, замер, ловя каждый звук, чувствуя, как мир за стеной становится совсем близко, давит, как крышка гроба.

— Где же ты, умник?

Феликс затаился, превратился в пятно на грязной стене, в клок старой тени, забившейся между сломанными ящиками. Он даже не дышал — воздух казался ржавым гвоздём, способным выдать его одним неловким вдохом. Пальцы вцепились в край доски, будто в последнюю соломинку, суставы побелели, ногти вонзились в мокрую древесину.

— Ну-ну… Вышел — и пропал? — доносится голос из переулка, глухой, как выстрел в снег.

Ответа нет. Только тишина, звенящая, как натянутая струна.

— Всё равно поймаем, — слышится чуть тише, с ленцой, как будто для галочки.

Где-то рядом — хруст, сапог сместился вбок, шаг, сдвинутый в тёмный угол, почти наугад. Потом снова — тишина. Задержалась, затянулась, давила на уши, казалось, будто сжала Феликса внутри ледяными пальцами.

Шаги медленно начали уходить — сначала неуверенно, потом всё дальше, легче. И вот уже только отголоски, вибрация в земле, в сердце. Словно милиционер растворился, стёрся из этого мира, но Феликс всё ещё не смел пошевелиться, не смел даже подумать о спасении.