Чтение онлайн

Женя не выдержал — его щеки вспыхнули, глаза блеснули:

– Мы не воруем! Это дядя принёс, он врач, ему дали!

– Женя! – Артём резко оборвал, слова прозвучали, как щелчок по рукам.

Степан приподнял бровь, усмехнулся одними уголками рта. Атмосфера на кухне словно сгустилась, пар от картошки завис в воздухе, никуда не уходя.

– Ах вот оно как, – протянул Степан, перекидывая блокнот из руки в руку. – За детей прячемся. Правильно. Народ у нас сердобольный, поверит — кому сейчас не хочется добра.

– Степан Игнатьевич, – Артём говорил медленно, будто слова приходилось выдавливать сквозь холод. – Я не обязан вам отчитываться. Это мой ужин, моя семья.

– Твой ужин, да, – кивнул Степан, не убирая пальца с потолка. – Только живём-то мы вместе, как-никак коммуналка. А если в одной квартире кто-то вдруг жирует, а кто-то по талонам — органам всегда интересно: отчего так?

Артём почувствовал, как под ладонями прилипает стол, руки вспотели, хочется вытереть о фартук, но нельзя показать, что внутри всё сжалось.

– Вы намекаете, что я…

– Я ничего не намекаю, – оборвал Степан, взгляд стал стеклянным. – Я просто фиксирую.

Он достал карандаш, с усилием выдрал из блокнота листок, что-то чиркнул, потом медленно, с нажимом, записал что-то ещё.

– Может, завтра зайду в райком, уточню, кому сейчас положены «остатки». Время такое — проверять надо.

– Делайте как знаете, – Артём старался не выдать голосом, что внутри словно провал открывается. – Я не держу.

– Сделаю, не сомневайся, – бросил Степан, щёлкнув ногтем по краю блокнота.

Женя вдруг вскочил, всё лицо залилось пятнами, но глаза — прямо в упор:

– Уходите, пожалуйста, – тихо, но так, что воздух на кухне стал гуще. – Вы мешаете есть.

Степан усмехнулся — скользко, без настоящей улыбки, только уголки губ подрагивают.

– Смелый мальчишка. В тебя, доктор, пошёл, да? Только зря. Смелых у нас нынче не любят.

Он обернулся и медленно пошёл к двери, оставляя за собой запах дешёвых чернил и насторожённого, липкого страха.

– Приятного аппетита, семья трудящихся, – бросил Степан, задержавшись в проёме. Голос у него был усталый, почти ленивый, но в каждом слове чувствовался намёк, как заноза. Уже в коридоре он обернулся и добавил, не понижая голоса:

– Только, если что, паёк покажешь, ладно? А то ведь не поверят.

Дверь с ухом скрипнула, захлопнулась, и по кухне будто пронёсся холодный ветер. Женя плюхнулся обратно на табуретку, сжав ложку так, что побелели костяшки. Боря тихо, едва слышно сказал:

– Он злой.

– Он опасный, – Артём не сразу ответил, будто сам себе признавался в этом.

Они ели молча. Только звяканье ложек о миски и редкий стук капли, падающей где-то в коридоре, разбавляли тишину. Пар от кастрюли тёк по потолку, сало остывало на тарелках, а напряжение не спадало ни на секунду.

«Он знает. Чует всё это своим нутром. А я… сам втянул их, не уберёг», – мысли Артёма резали, как ржавым ножом, не давая вздохнуть свободно.

Женя, склонившись над столом, налил Боре ещё — аккуратно, будто оберегал каждый кусок.

– Всё хорошо будет, дядя, правда? – спросил тихо, почти шёпотом.

– Да, – сказал Артём, глядя на мутную воду в кастрюле. – Всё будет… Только теперь – потише. Лишнего не болтай.

Лампа снова дрогнула, пламя моргнуло, и на стене, прямо рядом с облезлым лозунком, на миг шевельнулась тень — длинная, как чей-то чужой след, растворяющаяся в паре.

Коридор вытягивался, как чужой кишечник — узкий, мутный, пахнущий дешевым хлоркой, разбавленной сыростью, и ещё чем-то больнично-металлическим. Каждый шаг отдавался глухо, будто здесь всё было под ватой. Артём шёл медленно, воротник халата натёр шею, за спиной всё время чувствовалось, что кто-то смотрит. Смартфон жёг грудь — не просто вещь, а немой доносчик под рубашкой. Казалось, ещё чуть — и зашипит, заговорит сам.

– Товарищ Серов, – позвал кто-то едва слышно, почти у самого уха.

Артём обернулся — напрягся так, что пальцы побелели на папке. Антон Воронцов стоял у двери процедурной, в руках зажат толстый регистр. Лицо вытянутое, взгляд ёжится, губы стянуты в белую линию.

– Что? – Артём остановился, стараясь держаться ровно.

– Надо поговорить, – Антон шагнул ближе, сбивчиво шепча: – Слухи пошли, плохие.

– Какие ещё слухи? – у Артёма в животе что-то опустилось, хрустнуло.

– Санитар… этот, Витька, говорит, видел у тебя что-то странное. Коробка какая-то… светилась, как фонарь, в руках у тебя.

– Чушь, – бросил Артём, пытаясь улыбнуться, но вышло криво.

– Он это на партсобрании вынес, – Антон склонился ближе, будто боялся даже стены. – Прямо так и сказал: «врач Серов пользуется неизвестным прибором, похожим на заграничный».

– Господи… – Артём сжал зубы. – Да это фонарик обычный.

– Я тебе верю, – тихо сказал Антон, и глаза у него были тёмные, тёплые. – Но им — нет.

– Кто «они»?

– Комиссия. Сегодня приходил какой-то Казанков, – Антон чуть скривился. – Говорят, из управления. Ходит по отделениям, про благонадёжность интересуется.

Артём почувствовал, как будто вены под кожей наполнились льдом. Всё тело стало чужим — даже ноги перестали слушаться, сердце застучало где-то в горле, а в голове застыл один вопрос: «Кто следующий?»

– Ты шутишь.

– Хотел бы, – Антон посмотрел в конец коридора, где лампа моргала, будто ждала чьего-то сигнала. – Лидка с Витькой всё время крутятся вместе. Я слышал, как она сказала ему: «Пускай покажет свой сияющий коробок». Слово в слово, как дети — только тут не до игр.

– Сияющий… – Артём застыл, будто услышал диагноз. – Они это так и назвали?

– Да, – кивнул Антон. – Словно сказку рассказывают, только для взрослых — чтобы страшнее.

– Где она сейчас?

– В перевязочной. Только не суйся туда, понял? Не надо. Только хуже сделаешь.

– Я и не собирался.

Антон уже начал отворачиваться, но задержался на полуслове, будто что-то хотел сказать, потом просто выдохнул:

– Если он к тебе подойдёт — будь спокоен. Не отрицай, но и не показывай. Просто… делай вид, что не понял, о чём речь.

– Антон, ты же знаешь, что я не…