Чтение онлайн

«Это я. Я сказал ему сжечь. Я хотел защитить, а получилось…».

В груди всё клокотало от мерзкого, вязкого чувства вины. Артём отошёл к сараю, приоткрыл дверь, пошарил между дровами — нащупал маленький пузырёк антисептика, зажал в ладони, будто этим можно было вернуть контроль над этим странным, чужим утром. Поспешно сунул пузырёк глубже, за доски, чтобы никто не нашёл.

Повернул обратно, снег скрипел под сапогами, лицо резало ветром. Хотелось спрятаться с головой, не видеть ни сарая, ни окон, ни людей, которые в любой момент могли стать частью чьей-то истории — не своей.

На лестнице его догнала дворничиха, запах её мокрого фартука и выветренных, вечно промёрзших рук был почти как часть этой старой коммуналки.

— Слыхали, доктор, — сказала она, не глядя, вытирая ладони о фартук. — Говорят, ночью ещё кого-то забрали. Из вашей больницы вроде бы.

Артём вцепился в холодное перило, словно пытался не скатиться по ступеням обратно во двор.

— Кто?

— Не знаю, — вздохнула дворничиха, повела плечом, будто сбрасывая снег с фартука. — Говорят, молодой. Фамилию не запомнила… А по коридору уже шепчут, будто там “космополитов” нашли. Вы уж берегитесь, доктор.

Артём кивнул — коротко, машинально, будто каждый такой кивок делал его ниже ростом. Не стал спорить, не стал благодарить, просто зажал пальцами перила так, что те начали поскрипывать под рукой. Поднимался по ступеням, чувствуя, как в груди нарастает тошнотворная тяжесть: не страх — а вязкое, тяжёлое давление, как если бы внутри расплескалась ртуть, оставляя металлический привкус на языке.

«От меня пахнет бедой. Даже молчание может стать уликой. Даже шаг по лестнице — стуком чужой вины.»

У своей двери остановился. Из-под двери тянуло тёплым воздухом, доносился тихий, прерывистый смех — Боря, видно, снова что-то рассказывал Жене, и тот всхлипывал от смеха, пряча лицо в рукаве.

Артём провёл рукой по лицу, пытаясь стереть холод, — ладонь пахла железом, как всегда после улицы. Затем толкнул дверь плечом.

— Что случилось, дядя Артём? — спросил Женя, оторвавшись от своей возни.

— Ничего, — отозвался он, не поднимая глаз, стараясь не давать голосу дрогнуть. — Просто снег сильный.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула, медленно опустился рядом. Долго смотрел, как в печке, в чёрном провале, едва-едва тлеет последний уголёк — огонь сдался, но тепло не уходило.

«Ничего, — повторил он мысленно, обхватив колени руками. — Только теперь всё началось».

Комната была затянута сонной, вязкой тишиной, будто даже воздух здесь уставал к утру. Печь потрескивала, кидая рыжие отсветы по стенам, где облупившаяся краска превращалась в зыбкие, неуловимые пятна. Иногда кашлял Боря — коротко, сдавленно, будто боялся разбудить кого-то своим кашлем. Всё остальное — только тьма, шорохи, дыхание, редкие вздохи.

Артём сидел у стены, прямо на табурете, в одной рубахе. Пальто — тяжёлое, влажное, с комками снега по подолу — висело на гвозде у двери, не просохшее, чужое среди домашнего тепла. На полу, подкинутые друг к другу, спали мальчишки: Женя свернулся, поджав колени под подбородок, Боря — клубочком, носом к стене, как маленький котёнок в зимней коробке.

Артём потянулся к комоду, тихо, стараясь не скрипнуть ящиком. Взял медальон, тонкий, холодный — металл отозвался в пальцах тугим, почти электрическим покалыванием. Потом — сложенную бумажку. На ней, в неверных, детских буквах: «Не доверяй никому. 2025». Почерк не свой, как будто писал человек, который боялся забыть самое главное.

Он держал бумажку, долго разглядывал, как пляшет на ней тень от огня — буквы плывут, растворяются, будто послание могло исчезнуть, стоит отвернуться.

— Не доверяй никому, — повторил он шёпотом, сам себе, пробуя это на вкус, словно чужое заклинание. — Да я и не доверял. Только… помогал. Как умел.

Боря застонал, метнулся во сне ближе к стене, спрятал ладошки под одеяло. Женя что-то прошептал, губы шевельнулись, лицо дрогнуло — тревога, даже во сне, цепляется за них обоих.

— Не бойтесь, спите, — выдохнул Артём, чуть наклонившись. — Не трону вас никто, пока я рядом.

Он закрыл ящик. Но отойти не смог — как будто ноги стали не своими, привязанными к этому месту. Снова опустился на табурет, глянул на стену — там висел старый, облупившийся плакат: красные буквы, когда-то зловещие, теперь стерлись до кирпичного, тусклого: «Бдительность — наше оружие».

— Вот уж правда, — пробормотал он, почти не шевеля губами. — Оружие… только по своим стреляет.

Рука прошлась по лицу — сухо, жёстко, словно по корке хлеба: кожа огрубела от холода и тревоги.

— Иван… — выдохнул он куда-то в ночь, не надеясь, что его услышат. — Господи, Иван, ну зачем ты полез к ним? Я ж говорил — просто сожги… просто сожги…

Шорох одеяла. Женя зашевелился, открыл глаза, на миг задержался между сном и явью — лицо бледное, тонкое, глаза ищут Артёма в темноте, будто чего-то ждут, как всегда ночью, когда мир кажется особенно хрупким.

— Вы с кем? — спросил он, с трудом разлепляя веки, голос — глухой, застрявший между сном и тревогой.

— С собой, — тихо ответил Артём, почти не дыша, будто боялся вспугнуть остатки сна. — Засыпай.

— Опять не спите? — Женя поёрзал под одеялом, бросил короткий, внимательный взгляд. — Потом посплю.

— Всё из-за него, да? — Женя сел, сонно потянулся, зевнул, уткнувшись подбородком в колени. — Которого забрали. Я слышал, соседка говорила во дворе.

— Ты не должен это слушать, — резко, чуть тише обычного. Артём опустил глаза, разглядывая собственные руки.

— А что, неправда, что его увели? — Женя смотрел не на него, а в сторону двери, будто там кто-то мог появиться, если произнести это вслух.

Тишина вытянулась между ними, густая, как промозглый дым от печки.

— Правда, — наконец сказал Артём. Губы шевельнулись медленно, с усилием, как если бы приходилось откусывать слова от самого себя. — Только не надо про это. Не думай.

— А вы боитесь, что и нас?.. — голос Жени был неожиданно взрослым, осторожным.

— Нет, — твёрдо, чуть грубее, чем хотел бы. — Не тронут.

— А я видел, — вдруг сказал Женя, совсем тихо, — как тот, Степан, в окно смотрел. Долго. На вас.

— Я знаю, — не стал спорить Артём.

Женя замолчал, обнял колени, глядя в пол — плечи напряжённые, подбородок уткнулся в колени. За окном ещё долго потрескивал снег, а в комнате царила та зыбкая тишина, которую не хотелось нарушать ни одним движением.