Чтение онлайн

— Ничего, — ответил он, стараясь выровнять голос, чтобы не дрожал, чтобы дети не услышали подступившее к горлу что-то опасное. — Просто снег сильный.

Он медленно снял пальто, бросил его на спинку стула. Сел, опустив руки на колени, и долго смотрел на печь: огонь уже почти потух, только редкие язычки угля дышали тусклым светом — казалось, будто весь дом замер, вцепившись в эту хрупкую искру.

«Ничего, — подумал он, чувствуя, как внутри нарастает чужая, тяжёлая тишина. — Только теперь всё началось».

Снег под ногами — будто гравий из сахарной крошки: при каждом шаге Артёма пронзительно трещал, выдавливая из холода короткие острые вспышки. Воздух был до того плотный, что казалось — вдохни чуть глубже, и лёгкие лопнут, превратятся в стеклянную крошку. Артём шагал, кутаясь в воротник, к скособоченному сараю за дровами: доски промёрзли, на гвоздях блестел иней. Из-под ворот лениво катился пар — тут недавно топили печку, на запах дыма тянулись невидимые жилы, прилипали к одежде, к волосам, въедались в пальцы.

У мусорных баков стояла Мария Никитична: сутулая, в платке, больше похожая на бесформенное пятно среди утреннего инея. Руки грела на выдохе, медленно, будто боялась спугнуть редкое тепло. В глазах — затаённая тревога, движения быстрые, нервные, всё время косится по сторонам.

— Мария Никитична, — негромко позвал Артём, словно боялся потревожить хрупкое равновесие двора. — Что случилось? Люди с утра шепчутся, будто кого-то увели.

Она вздрогнула, резко обернулась, потом приглушила голос, и даже воздух между ними как будто сгустился:

— Господи, вы ж не слышали? Печатников ночью забрали. Всех. Троих сразу.

— Каких печатников?

— Да этих… с Садовой, там где типография. Ивана тоже, Петровича вашего. Соседи видели — двое пришли: один в пальто, другой в шинели. Всё тихо, без шума, дверь только потом настежь оставили, как знак.

Артём почувствовал, как лицо стало холодным изнутри. Пальцы замёрзли окончательно, будто на месте крови теперь что-то медленное и тяжёлое.

— Ивана Петровича?..

— Его. Вчера вечером ещё сидел на кухне, всё теребил руками бумажку, бледный был, как стена. Я думала, плохо стало. А теперь, вот… — она пожала плечами, выдыхая в шарф, — говорят, в “дом на углу” увезли.

— Кто говорит?

— Все говорят. А вы же знаете, что значит — все. Тут только шепни кому, через час уже весь квартал узнает.

— Знаю, — тихо сказал Артём. Голос его был будто выжженным, чужим. — А за что?

Соседка огляделась, подошла ближе, почти вплотную, дыша хлебным, тёплым, страшным:

— За стихи. Про правду и власть, говорят. Бумажку нашли. А кто сдал — никто не знает, только шепчут, что кто-то из своих, чтобы себя спасти…

В кармане перчатка сжалась в кулак, ногти впились в кожу, будто так можно было удержать хоть что-то.

«Он, наверное, испугался. Сжечь не успел… Или пошёл сдаваться. Из-за меня».

— А Степан что? — спросил он, на секунду задержав дыхание, чтобы голос звучал ровно, почти лениво, хотя внутри всё скреблось, как мышь за стеной.

— А что Степан? Ходит, улыбается. Вон, гляньте, — Мария Никитична мотнула головой в сторону окна кухни. За мутным стеклом брезжил желтоватый свет, и на фоне этого мерцания расплывалась тень — знакомая, будто вытянутая из самой ткани этого двора. — Стоит, как всегда, как тень.

Артём поднял взгляд. Сквозь запотевшее стекло, испещрённое прожилками инея, действительно вырисовывалась фигура Степана Игнатьевича. Стоял так, будто был здесь с самого рассвета, словно чего-то ждал или кого-то высматривал. Плечи прямые, руки скрещены, глаза — две чёрные щели. Их взгляды встретились: Степан чуть наклонил голову, но не моргнул, и губы его изогнулись в едва заметной усмешке. Что-то сказал в пустоту рядом, как будто рядом с ним стоял невидимый собеседник — или просто призрак недосказанных слов.

— Я пойду, — пробормотала соседка, быстро оглянувшись, словно надеялась слиться со снегом и тенью. — А то ещё скажут, что болтаю много. Вы тоже поосторожнее, Артём Николаевич. У вас же мальчики, а теперь, знаете… Время такое. Лишнее слово — и всё.

— Да, понимаю, — кивнул он, чувствуя, как слова становятся тяжёлыми, будто на языке крошится лёд.

Мария Никитична пошла прочь — её тёмный силуэт растворялся среди сугробов, а следы тут же затягивал свежий снег. Осталась только тишина, прерываемая дрожащим дыханием, застывающим на шарфе тонкой ледяной коркой.

Артём остался стоять у сарая, слушая, как в груди медленно закипает тревога.

Вдруг из окна кухни донёсся голос Степана — вкрадчивый, с ленивой иголкой, будто он говорил не только ему, но и всему двору:

— Ну что, доктор? Новости дошли, да? Быстро нынче всё расходится.

Артём медленно повернулся, чувствуя, как плечи под тяжёлым пальто словно наливаются водой — каждое движение даётся с усилием, как во сне, где не удаётся убежать.

— Какая вам разница, Степан Игнатьевич? — голос у Артёма срезал воздух, как ржавый нож, но руки оставались в карманах, будто ему просто холодно.

— Мне? — Степан усмехнулся, не отводя взгляда, у него вся усмешка была — в глазу, не в голосе. — Да никакой. Просто… вы ж, вроде, с Иваном дружили. Советы ему давали. Полезные, как я понимаю.

— Вы о чём? — спросил Артём, чуть наклонившись вперёд, не то чтобы угрожающе — скорее, так пристально, будто пытается услышать не слова, а то, что между ними.

— А ни о чём, — спокойно бросил Степан, открывая форточку. Поток холодного воздуха выдул вон всё лишнее, только голос остался, как заноза: — Только вот странно: после ваших советов его забрали. Совпадение, конечно. Но вы же понимаете — люди-то разное скажут.

— Хватит, — резко, почти громко сказал Артём, и это было не предупреждение, а усталость, набившаяся в голос. — Не вам судить.

— Мне — нет, — Степан пожал плечами, прикрыв форточку, — но другим — можно.

Стекло снова стало мутным, только тень Степана осталась на фоне лампового света: чёрное пятно, чужое, как клякса на белом. Из кухни донёсся его смех — короткий, довольный, как у человека, который давно ничего не боится и ничему не удивляется.

Артём остался стоять, снег медленно ложился на плечи, залезал за воротник, будто бы даже погода решила добавить весу этому утру.