Чтение онлайн

— Я не морщился.

— Морщился, — ответила она, отвернувшись. — Всё видно.

— Прекрати, — тихо попросил Владимир. — Я просто… не знаю, как тебе помочь.

— Никак.

— Всегда есть способ.

— Не в этом случае, — сказала Кира устало, будто ставила точку.

Повисло молчание. За перегородкой гулко скрипнула дверь, будто подтверждая её слова.

Он посмотрел на неё — на бледное лицо, на тонкие пальцы, в которых всё ещё дрожала остаточная боль, — потом перевёл взгляд на окно, где холодный белый свет ложился на её руки, делая их почти прозрачными.

— Я всё равно не брошу, — произнёс Владимир глухо.

— Это не подвиг, — ответила она. — Это пытка.

— Пусть, — сказал он. — Пусть будет пытка.

Она глубоко вздохнула, глаза её устремились куда-то в сторону, за него.

— Мне легче, когда ты молчишь.

— А мне — когда ты живая.

Она усмехнулась коротко, без радости.

— Тогда тебе давно тяжело.

Он хотел коснуться её плеча, медленно поднял руку, но она чуть отпрянула, едва заметно, будто от сквозняка.

Он замер, рука застыла в воздухе.

— Всё ясно, — произнёс он тихо. — Я пойду.

— Иди, — согласилась Кира без выражения.

Владимир поднялся медленно, словно нёс на плечах тяжёлый камень, и воздух вокруг стал гуще, будто и он не хотел отпускать.

— Если что-то нужно… — начал Владимир, держась за притолоку, словно та давала ему опору. Голос его дрогнул едва заметно, как у человека, которому хочется сказать больше, чем можно.

— Ничего, — перебила Кира тихим, бескровным голосом.

Он на мгновение прикусил губу, будто слова застряли где-то в горле, тесные, ненужные. Плечи его чуть опустились. Он замолчал, повернулся, и шаг его был глухим, как удар по сырому полу. Дверь скрипнула — не жалобно, а так, будто тоже устала быть свидетелем. Затем наступила тишина, плотная, вязкая, поглощающая всё, что только что было между ними.

Кира осталась сидеть у окна. Снежный свет, холодный и бледный, ложился на её лицо так, что оно казалось почти прозрачным. На стекле дрожало слабое отражение — худое, осунувшееся, с провалами под глазами, с распущенными спутанными волосами, которые висели безжизненными прядями. Она смотрела на своё отражение, как на незнакомку, случайно застывшую по ту сторону стекла.

«Он уйдёт, — подумала она. — Не сегодня, так завтра. И будет прав».

Мысль эта не ударила, не ранила — она легла ровно, спокойно, будто подтверждала давно известное.

Она подняла руку, медленно, будто рука стала тяжелее вдвое, и коснулась губ. Кожа на пальцах была сухой, шероховатой; пахла воском, тронутым огнём, и кровью, засохшей в тонких линиях под ногтями. Запах этот был теперь частью её самой — неизбывным, тёмным, плотным, как след, который нельзя смыть.

«Я не могу быть рядом. Не могу быть женой. Могу быть только тенью», — подумала она, и сердце болезненно ёкнуло, словно на мгновение попыталось удержать прежнюю её — ту, что улыбалась, смеялась, дышала глубже.

Комната вокруг будто сузилась. Деревянные стены нависали ближе, как в тисках; тени от лампы вытягивались по углам, сливаясь в тяжёлую массу. На полу, возле её ног, лежала пряжа, выскользнувшая из рук, — красная, как рана, запутавшаяся между досками.

За стеной снова зашевелился ребёнок. Сначала едва слышно, затем чуть громче — короткий писк, робкий, словно он звал во тьме и не был уверен, что имеет право. Солома тихо прошуршала, как дыхание маленького зверька.

Кира не встала. Не повернула головы. Не дёрнулась. Просто сидела неподвижно, стискивая воздух вокруг себя, будто тот мог удержать её от распада. Она лишь медленно сжала пальцы в кулак — так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу.

К вечеру светлица погрузилась во мрак, словно в тягучий чад, который опускался медленно, с каждым часом, будто собирался задушить всё живое. В очаге тихо тлели угли: красные точки, похожие на умирающие глаза зверя. Они едва освещали пространство, бросая на стены рваные тени. Пахло дымом, чуть сладким мёдом и сырым воском, который не успел застыть — всё это смешивалось в тяжёлый дух, оседающий на коже липкой пеленой.

Кира сидела на лавке, закутавшись в тёплый, немного колючий платок. Спина её была сгорблена, плечи узкие, будто она пыталась укрыть не тело, а пустоту внутри. Она не шевелилась — казалось, что её поставили здесь и забыли, как забывают деревянную плошку у огня.

Когда он вошёл, шаг его был почти неслышен, но Кира всё равно вздрогнула — коротко, болезненно, будто от холодного прикосновения.

— Ты опять не поела, — сказал Владимир, присаживаясь рядом. В его голосе слышалась усталость, накопленная за много дней.

Она не повернула головы.

— Я не хочу.

— С утра не ела, с обеда не ела. Так нельзя.

— Можно.

— Нет, — по-прежнему спокойно, но твёрже возразил он. Он протянул руку к полке, взял миску, в которой ещё тёплым клубился запах похлёбки. — Вот, ещё тёплое.

— Убери, — тихо сказала Кира, и голос её дрогнул, будто от отвращения.

Владимир выдохнул раздражённо, будто воздух в груди стал тесным.

— Кира… Что с тобой стало?

— Ничего.

— Да видно же, — он склонился чуть ближе, пытаясь поймать её взгляд. — Ты бледная, руки холодные. Сидишь, будто тебя нет.

Она молчала, взгляд упирался в углы лавки, где тени сгущались, как плесень.

— Я не понимаю, — сказал он, и в его голосе появилась почти безнадёжная нотка. — Раньше ты говорила со мной. Теперь — будто в стену.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила Кира, едва шевеля губами.

— Что угодно, — ответил он горячо. — Хоть ругайся, хоть плачь, хоть бей меня. Но не молчи так.

— Я не могу.

— Почему?

Она медленно повернула голову, и в её глазах мелькнуло что-то тусклое, тяжёлое, словно лёд под серой водой.

— Потому что всё, что я скажу, тебе не понравится.

— Пусть, — сказал он, сжав кулаки. — Это лучше, чем твоё молчание.

Он осторожно протянул руку и коснулся её пальцев — только кончиками, словно боялся причинить боль. Кира резко дёрнула руку, будто обожглась.

Владимир замер, а между ними снова распахнулась пустота, холодная и ни на что не похожая.

— Не надо, — тихо попросила Кира, едва подняв голову.

— Опять? — Владимир посмотрел ей прямо в лицо, пытаясь поймать её взгляд. — Почему нельзя просто коснуться? Что в этом такого?

— Не трогай, — повторила она, и голос её стал твёрже, как у того, кто защищает последнюю границу.

— Я не обижаю.

— Я знаю. Всё равно не трогай.

— Тебе больно? — он напрягся, внимательно вглядываясь в неё.