Чтение онлайн

Он встал резко, словно от удара.

— Я не верю в это.

— А я верю, — ответила она и чуть приподнялась, хотя её лицо побелело от боли. — Хочешь — посмотри.

— Не надо, — быстро сказал он. — Я не хочу.

— Правильно, — усмехнулась она. — Мужчины не любят смотреть на последствия.

Владимир отвернулся, шагнул к стене и уткнулся ладонями в бревно.

— Зачем ты всё время язвишь?

— Потому что мне больно, — ответила она.

— А мне, думаешь, не больно? — он повернулся, и его глаза блестели. — Я тоже… я тоже…

— Ты жив, — перебила она. — А я — между жизнью и смертью.

Он подошёл, присел рядом и сжал её ладонь.

— Я рядом с тобой.

— Я знаю.

— Ты… ты ведь не хочешь умереть? — спросил он.

— Нет, — тихо ответила она. — Я просто не хочу больше бороться.

Владимир долго молчал, затем, не глядя на неё, произнёс:

— Я слышал, повитуха сказала, что ты… не сможешь больше…

— Да, — подтвердила Кира.

— Это неправда.

— Это правда, — ответила она.

— Нет! — он ударил кулаком по колену. — Нет, я не приму этого!

— Тогда не принимай, — сказала она. — Но это ничего не изменит.

Он замолчал и опустил голову.

— Кира… я не знаю, как жить, если… если ты… — начал он.

— Живи, — просто ответила она. — Как жил раньше.

— Как раньше уже не будет, — возразил он.

— Я знаю, — согласилась она.

Молчание становилось всё тяжелее — будто оно тоже пропитывало воздух, оседая в каждом углу, в каждой складке одеяла. Лучина потрескивала в очаге, свет метался по стенам жёлтыми пятнами. Из-за двери донёсся кашель — короткий, сдержанный, после которого шаги медленно удалились в глубину дома.

Кира внезапно попыталась приподняться, повернуться на бок, опереться на локоть — но тело не слушалось, как будто в нём не осталось сил. Под ней что-то хлюпнуло, неожиданно громко в тишине, и Кира почувствовала, как тёплая влага быстро разливается по ногам, пропитывает полотна и мох. Лёгкий, липкий жар покатился по коже, словно напоминая о том, что всё началось всерьёз, без возврата.

— Чёрт… — выдохнула она. — Чёрт.

Владимир бросился к ней.

— Что? Что случилось?

— Отойди! — резко крикнула она. — Не трогай меня!

Он замер на месте. Кира попыталась подняться, но не смогла. Она схватила тряпку и начала вытирать себя дрожащими руками.

— Не смотри, — сказала она. — Уйди.

Владимир стоял неподвижно.

— Уйди, — повторила она, и её голос сорвался.

Он отступил назад.

— Я позову служанок.

— Нет, — отрезала она и подняла глаза. — Я справлюсь сама.

Медленно, почти не чувствуя пальцев, Кира взяла тряпку и, кусок за куском, осторожно вытерла себя — движения были упрямыми, сосредоточенными, как у человека, который держится только за привычку, чтобы не провалиться в беспомощность. Полотно быстро намокло, слиплось, но она не остановилась, довела дело до конца, стараясь не смотреть на кровь, не думать о том, сколько уже ушло.

Потом бросила тряпку в ведро — с коротким шлепком, приглушённым, будто само ведро вздохнуло. Она сидела, тяжело дыша, как после сильной схватки, втягивая в себя густой, тяжёлый воздух, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами — быстро, сбито, как у загнанного зверя.

— Видишь? — сказала она. — Вот она, моя цена.

Он подошёл ближе.

— Я не брошу тебя.

— Это не вопрос верности, — возразила она. — Это вопрос того, что теперь я — другая.

— Для меня ты не изменилась.

— Для себя — изменилась, — ответила она. — Я больше не женщина. Я лишь тело с последствиями.

— Не говори так.

— Это правда.

Владимир медленно опустился на колени у края лавки, его плечи дрогнули. Он уткнулся лбом в её ладонь — крепко, будто цепляясь за неё, как за последнюю опору. Тёплая кожа касалась его волос, пальцы её были ещё слабыми, едва ощущающими этот внезапный, беззащитный жест.

В комнате по-прежнему пахло кровью, воском и холодной водой. За стеной кто-то тихо шагал по коридору, но здесь, в этой тёмной, тяжёлой светлице, всё сузилось до их двоих — до его тяжёлого, замедленного дыхания и до её тишины.

Владимир не поднимал головы, не говорил ни слова, просто оставался рядом, вцепившись в её руку так, будто только это и могло остановить всё, что рассыпалось вокруг.

— Я не знаю, что делать.

— Ничего не делай.

— Я не могу ничего не делать.

— Тогда просто будь рядом, — попросила она. — Просто будь.

Он не ответил — только остался сидеть рядом, не двинулся, не попытался заговорить, будто его молчание было надёжнее любых слов. Тёплый пар поднимался от углей, и в этом покое, почти неподвижном, время растянулось, словно никто и не решится первым нарушить зыбкое равновесие.

Прошло несколько минут — или, может, целый час. В светлицу негромко вошла пожилая повитуха, стараясь не стучать каблуками по полу. Лицо у неё было морщинистое, уставшее, но в движениях сквозила уверенность — она умела входить в комнаты, где пахло кровью и тревогой. Повитуха осмотрелась, быстро оценила взглядом всё вокруг, задержалась на Кире, и только после этого осторожно подошла ближе, стараясь не нарушить тишину, в которой теперь всё решалось без слов.

— Княгиня, нужно перевязать рану.

Кира кивнула.

— Делай.

Владимир встал.

— Я останусь.

— Нет, — возразила повитуха. — Мужчинам здесь не место.

— Я сказал, что останусь..

— Пусть остаётся, — вмешалась Кира. — Он должен видеть, что бывает после так называемых славных родов.

Повитуха тяжело, с надрывом выдохнула, будто выпустила из груди весь накопившийся за ночь холод и тревогу, но не стала ни возражать, ни уговаривать. В её взгляде было всё: и усталость, и согласие с тем, что не изменить.

Она осторожно размотала повязку на боку Киры, ткань прилипла к коже, и, когда открылась рана, повитуха прищурилась, вгляделась в кровавый рубец. Пальцы у неё были твёрдыми, уверенными, но в движениях сквозила заботливая деликатность. Она аккуратно провела по краю, убедилась, что кровь остановилась, и только покачала головой — ни с упрёком, ни с тревогой, а просто констатируя то, что и так было ясно.

В комнате стало ещё тише, даже воздух будто стал тяжелее, насыщенней тревогой, в которой больше не осталось места ни для утешений, ни для пустых обещаний.