Чтение онлайн

— Говорят, любовь — это радость, — проговорила Кира негромко, смотря не на сына, а в темноту, где угасал уголёк. — Наверное, так бывает. У других. У меня — это как нож внутри, всё время, день и ночь. Страшно… до холода в пальцах. Каждую ночь думаю: вдруг он не дышит? Подхожу, ладонь кладу ему на грудь — и жду, ловлю, как она вздымается. А если не шевельнётся — сердце останавливается. Стою, будто на краю.

Слова тонули в тишине, становились почти дыханием.

— И всё равно люблю, — она подняла голову, в глазах блеснул тот самый отчаянный огонь, каким иногда горят свечи на ветру. — Даже если завтра не смогу больше ходить… говорить… даже тогда.

Встала медленно, под ногами скрипнула половица, и подошла к окну. За мутным, исколотым временем стеклом раскинулся тёмный, ледяной Волхов, и свет плясал по стенам, будто разрезал тьму.

— Все они там, — проговорила она глухо, не отрывая взгляда от темноты за окнами, — за стенами, внизу. Эти бояре, их жёны, дочери. Говорят, княгиня слаба, что детей больше не будет. Пусть… Пусть болтают. Им не знать, что у меня теперь есть ты.

Она обернулась к кроватке, взгляд стал жёстче, сильнее.

— Ты — мой щит. Моя защита. Пока ты здесь, пока ты дышишь, никто меня не тронет.

Тут снаружи, за толстой дверью, раздался шаг — едва уловимый, осторожный. Дверь скрипнула, в тёмной щели появился Владимир. Он не стал разжигать свет — тени остались в покое.

— Опять не спишь?

— Нет, — коротко ответила она, не поворачиваясь к нему сразу.

Владимир подошёл ближе, встал рядом, склонился к колыбели. Тень его легла поперёк пола, тяжёлая, неподвижная.

— Спокоен, — тихо произнёс Владимир, глядя на сына, будто проверяя не только его дыхание, но и собственное право быть здесь.

— Да, — коротко ответила Кира, голос её стал совсем слабым.

— Я думал, ты ляжешь, — сказал он, чуть оборачиваясь, будто в полголоса разговаривая не только с ней, но и с ночью, с пустотой вокруг.

— Не хочу, — сухо бросила она. Тени на стенах дрогнули от её интонации.

— Почему?

— Так.

Он сел у очага, выпрямился, сцепил пальцы, словно собирался ждать до утра.

— Ты всё стоишь, — вымолвил он через паузу, — будто что-то ждёшь. Будто на пороге.

— Может, и жду.

— Чего? — спросил он, глядя в тусклый уголёк, который вот-вот должен был погаснуть.

— Чтобы поверить.

— Во что?

— Что всё это — правда.

Владимир усмехнулся — коротко, но в его усмешке было больше усталости, чем иронии.

— Правда, Кира. Сын твой. Мой. Наш.

Она повторила за ним, едва слышно, будто взвешивая это слово:

— «Наш». Хорошее слово. Только мне иногда кажется… — она замялась, голос стал ещё тише, — что ты говоришь о нём, как о победе.

Он качнул головой, в его взгляде промелькнула упрямая усмешка:

— А ты — как о наказании.

— Не о наказании, — прошептала Кира, выдох был тяжелее, чем слова. — О цене.

Он посмотрел на неё внимательно, задержав взгляд чуть дольше, чем нужно, и в его глазах отражался всё тот же огонь очага, упрямый, не сдающийся до последнего.

— Снова ты о своём, — бросил Владимир, и в голосе его скользнуло что-то усталое, почти раздражённое, но он не отводил взгляда.

— А как не думать? — Кира резко повернулась к нему, глаза блестели под огнём лучины. — Ты ведь сам видел, что со мной стало.

Он помедлил, затем коротко кивнул:

— Видел.

— И всё равно не страшно? — голос её дрожал, словно она спорила уже не с ним, а с той невидимой стеной между ними.

— Страшно, — признал он, не скрывая этой простоты.

— Тогда зачем ты рядом? — она сказала это не обвиняя, а будто прося объяснить то, чего не понять.

— Потому что люблю.

Она усмехнулась — почти зло, почти горько.

— Любовь… — проговорила Кира, — это не утешение. Это… болезнь.

— Пусть, — Владимир откинулся чуть назад, его тень дрогнула на стене. — Я тоже болен.

— А он? — она кивнула на кроватку, губы дрожали. — Он кто? Лекарство или… продолжение этой болезни?

Он не ответил, глаза его сузились, взгляд метнулся к сыну и тут же вернулся к Кире.

— Вот видишь, — выдохнула она, в голосе прозвучала усталость, — даже ты не знаешь.

Владимир медленно поднялся, шагнул к ней через полутёмную комнату, тени от его фигуры вытянулись по полу, будто сам воздух мешал ему идти быстрее.

— Что ты хочешь сказать? — голос его был жёстче обычного, но за этой жёсткостью скользнул страх.

— Что теперь всё иначе, — выдохнула Кира, словно проговорив это, снимала с себя последнюю одежду. — Я уже не женщина. Я — мать. Для них, для всех там за стенами, это будто одно и то же. А для меня — нет, совсем нет.

— Для меня ты и то, и другое, — сказал Владимир, не отводя взгляда, будто пытался удержать её в этом пространстве, в этом времени.

— Нет, — она качнула головой, волосы слиплись, свисали на лоб. — Для тебя я уже только память. То, что было раньше.

— Хватит, — резко оборвал он. — Ты сама себя жрёшь.

— А что мне остаётся? — бросила она с нервной усмешкой. — Пока я говорю, я жива.

Он дернулся, будто хотел что-то ответить, слова повисли в воздухе, но не прозвучали.

Кира шагнула к кроватке, наклонилась низко, разглядывая спящего Братислава. В полумраке лицо ребёнка казалось чужим и своим одновременно.

— Смотри, — позвала она негромко. — Даже во сне хмурится. Маленький… уже упрямый. Совсем как ты.

Владимир не удержался, улыбнулся, коротко, чуть заметно — и в этом движении отразилось всё его внутреннее тепло.

— Пусть будет упрямый. Без этого не выживет, — произнёс он, устало опускаясь на лавку.

— Он выживет, — твёрдо прошептала Кира. — Потому что я не дам иначе.

— Опять ты про «дам» и «не дам». Всё у тебя как на войне.

— А что, не так? — Она повернулась к нему, глаза блеснули в жёлтом свете. — Я родила его, чуть не умерла. А теперь каждый день — как битва. За дыхание. За еду. За место рядом с тобой.

Он слушал, молчал, будто бы все слова уже были сказаны за него.

— Но я выиграю, — сказала она, и в голосе её было что-то новое — упрямство, решимость. — Понимаешь? Я выиграю. Потому что он — мой щит. Если для этого придётся стать холодной, стану. Если придётся лгать — научусь.