Чтение онлайн

— Рана гноится.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Нужно промыть, — сказала повитуха.

— Делай, — разрешила Кира.

Когда всё было окончено, повитуха аккуратно собрала окровавленные тряпки, убрала промокшие полотна, подняла миску с мутной, розовой водой. Вышла неслышно, оставив после себя только след холодного воздуха и короткое эхо шагов за дверью.

Кира лежала на лавке, белая как мел, губы синели, дыхание было прерывистым, но уже не мучительным. Тело словно стало чужим, тяжёлым, будто выжгли всё до последнего нерва. Рядом у очага стоял Владимир — тень от него падала на пол, лицо было в полумраке, и в этом молчании не было больше угроз, только тревога, смешанная с усталостью.

— Всё, — сказала Кира, голос её был тихим, с хрипотцой. — Теперь всё закончилось.

— Нет, — возразил он сразу, чуть грубее, чем хотел. — Теперь всё только начинается.

Она посмотрела на него — долго, не мигая, будто пыталась разглядеть что-то за гранью слов, что-то, что принадлежало не только ему. В её взгляде не было ни страха, ни мольбы, только усталость и знание.

— Ты не понял, — прошептала Кира. — Я больше не участвую в твоей войне.

Он не стал отвечать. Подошёл ближе, наклонился, осторожно, будто боялся потревожить её хрупкость, поцеловал в лоб — впервые не как князь, не как властелин, а как человек, в отчаянии ищущий способ спасти того, кого любит.

Кира закрыла глаза. Мысли вспыхнули коротко: «Приговор принят».

И впервые за всё это время она не заплакала.

Свет почти исчез — лучина чадила на исходе, оставляя после себя густой, тёплый, едкий дым, который повисал в воздухе, цеплялся за стены, за волосы, за дыхание. За окном снег уже не падал, только ветер со стоном бился в ставни, сотрясал рамы, будто пытался проникнуть внутрь, растревожить остатки ночного покоя.

В дальнем углу светлицы, на грубой лавке, уснула кормилица. Она прижала к лицу край полотна, дыхание её было ровным, тяжёлым, с хрипотцой — утомлённая длинным днём и тревогой, заснула, не дождавшись рассвета.

Братислав проснулся резко, словно его выдернули из сна. Сначала раздался короткий, хриплый вдох, как будто ребёнок никак не мог втянуть в себя воздух. За этим последовал долгий, срывающийся плач — сперва тонкий и глухой, словно в горле застрял комок, но с каждым вздохом голос креп, становился всё пронзительнее, настойчивее, и наполнялся тем отчаянным надрывом, который слышен только у совсем маленьких детей.

Кира открыла глаза. Перед ней, почти вплотную, нависал низкий, неровный потолок светлицы, и казалось, что он давит на неё всей своей тяжестью, не даёт вздохнуть полной грудью. Она попыталась повернуть голову — мышцы отказывались повиноваться, всё тело было как ватное, чужое. В висках стучала кровь, сильная, настойчивая, будто напоминая о том, что жизнь продолжается, даже если самой этого не хочется.

Каждый новый крик ребёнка отзывался в груди тупой болью — будто кто-то сжимал сердце, не давая ему освободиться. Всё остальное стало неважным, остался только этот голос, пронзающий ночь, требующий отклика, сил и внимания, которых уже не было.

— Тихо… — выдохнула она, но её голос был так слаб, что она сама его не услышала.

Плач становился всё громче.

— Подойди к нему, — хрипло произнесла Кира, обращаясь к кормилице на лавке. — Подойди, он проснулся.

Кормилица не пошевелилась.

— Эй, — сказала Кира чуть громче, — он же плачет.

Никакой реакции. Только ровное дыхание спящей женщины. Кира попыталась подняться. Её руки дрожали, под локтями ощущалась влага — то ли пот, то ли пролитая вода, она не знала. Она приподнялась на несколько дюймов, но тут же осела обратно на лавку.

— Чёрт… — прошептала она. — Встань же.

Братислав заплакал ещё сильнее. Его тонкий, пронзительный крик врезался в уши, словно кто-то пилил живое дерево.

— Проснись, — почти выкрикнула Кира, но голос сорвался. — Проснись, он плачет!

Кормилица наконец зашевелилась и медленно приподнялась.

— Что, княгиня? — спросила кормилица, голос её был сонный, тусклый, будто она не до конца поняла, где находится.

— Подойди к ребёнку. Возьми его, — приказала Кира, едва справляясь с собственным голосом.

— Сейчас, сейчас… — пробормотала женщина, зевая в кулак. С трудом поднялась с лавки, накинула платок на плечи и неуверенно пошла к колыбели. Тени от её движения поползли по стенам, растягиваясь и сжимаясь.

— Осторожно, — Кира попыталась придать словам твёрдость, чтобы сквозь усталость всё же услышали её тревогу. — Не тряси его.

— Я не трясу, — недовольно отозвалась кормилица, осторожно поднимая малыша. — Просто он жадный, вот и всё. Всё время орёт.

— Не говори так, — резко оборвала её Кира, в голосе прозвучала злость, неожиданная даже для неё самой.

— Я же не со зла, княгиня, — торопливо оправдалась женщина. — Просто… может, ему грудь нужна. Или животик крутит.

— Дай ему грудь, — твёрдо сказала Кира, с трудом переводя дыхание.

— Я кормила его час назад, — пробурчала кормилица, уже устраивая младенца у себя на руках.

— Ему больно. Ты слышишь? — голос Киры сорвался, стал резче и выше. — Он не просто голоден, он…

— Ну-ну, тихо, княгиня, — перебила её женщина, чуть раздражённо. — Я знаю, что делать.

Кира сжала зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается, становится острым, холодным.

«Ты ничего не знаешь. Совсем ничего. Только притворяешься», — с горечью подумала она, не в силах произнести вслух.

Братислав не утихал. Его маленькое тело выгибалось, пальцы сжимались в кулачки, ножки подрагивали. Плач становился всё отчаяннее, всё злее — как крик о помощи тому, кто не умеет ещё говорить. Кормилица стала укачивать ребёнка, раскачивая его на руках и тихо бормоча что-то своё, убаюкивающее, полусонное:

— Ну, ну, тихо, мой хороший, тихо, мой сладкий… — кормилица напевала однообразно, раскачивала малыша на согнутых руках, не глядя на него по-настоящему, а больше по привычке.

Кира вздрогнула, услышав этот голос — чужой, тягучий, будто сквозь сон, в котором нет ни тревоги, ни настоящей заботы. Её собственное сердце сжалось от этого равнодушия.

— Не так, — прошептала Кира, еле сдерживая себя. — Ты держишь его неправильно.

— Как же неправильно? — в голосе кормилицы скользнула обида. — Всех своих детей так держала.

— Это не твой ребёнок, — отрезала Кира резко, каждое слово будто вырывалось с усилием.

— Простите, княгиня, — устало ответила женщина, тяжело опуская взгляд. — Разве я не грею его? Разве не кормлю? Разве плохо нянчу?