Чтение онлайн

— Она уже идёт, — устало произнесла Кира.

— Княгиня… — начала женщина, шагнула к ней.

— Что? — Кира открыла глаза, взгляд стал твёрдым, тусклым. — Что ты скажешь? Что всё наладится? Что женщины так живут веками?

— Ну… да, — тихо ответила кормилица. — Так живут.

— А я не хочу, — сказала Кира. — Не хочу жить, как они.

— А как же князь? А дитя? — спросила женщина, сжимая руки на переднике.

— Дитя вырастет, — произнесла Кира тихо. — А я уже не вырасту.

Кормилица долго стояла, не зная, что ответить. Потом опустила глаза, подошла к колыбели и осторожно положила туда ребёнка. Его дыхание сразу стало ровным, слабым, будто сам воздух вокруг боялся нарушить этот хрупкий покой.

— Он спит, — сказала кормилица тихо, почти с облегчением. — Видите? Всё само утихло.

Кира кивнула, не отрывая взгляда от колыбели.

— Хорошо, — произнесла она с усилием.

— Может, принести мазь? Или тёплую тряпку? — предложила женщина, уже направляясь к двери.

— Принеси, — согласилась Кира. — Только не из котла. Оттуда пахнет дымом.

— Поняла, — отозвалась кормилица и поспешно вышла, оставив за собой лёгкий запах сырого полотна и снега.

Кира осталась одна.

Она медленно сняла полотенце, глядя вниз. Грудь распухла — тяжёлая, напряжённая, с потрескавшимися сосками. Из трещин сочилось густое, липкое вещество, розовое, будто сама боль нашла себе цвет.

Кира провела пальцем по коже — осторожно, будто проверяя, насколько ещё способна чувствовать. На подушечке осталась смесь молока и крови, тёплая, живая. Она машинально поднесла палец к губам — не чтобы попробовать, а просто чтобы понять, что это всё ещё часть её.

Запах металла ударил в нос — горячий, резкий, с привкусом соли.

Слёзы покатились сами, без звука, будто кто-то развязал невидимую нить.

— Прости, — прошептала она, едва слышно. — Прости, что не могу.

Из колыбели донёсся тихий звук — не плач, не стон, а короткий, лёгкий вздох, как дыхание во сне.

Кира закрыла лицо рукой, пальцы дрожали.

«Я люблю тебя. Но моё тело больше не моё», — подумала она. Эта мысль была не горькой — просто ясной, холодной, как лёд в реке.

Запах молока усилился, стал навязчивым, густым, тягучим. Он висел в воздухе, лип к коже, к дыханию. Кира зажала рот ладонью, боясь, что её вывернет.

Дверь тихо приоткрылась — узкая полоска света скользнула по полу. Кормилица вернулась, держа в руках миску, из которой шёл пар.

— Вот мёд. Тёплый, — сказала кормилица, стараясь говорить мягко, будто боялась спугнуть. — Так велела повитуха.

— Убери, — ответила Кира тихо. — Потом.

— Надо сейчас, пока кожа не стянулась, — неуверенно настаивала женщина. — Потом будет хуже.

— Я сказала — убери, — повторила Кира, не поднимая головы.

— Княгиня, так нельзя, — осторожно возразила кормилица, шагая ближе.

— Нельзя — жить, — произнесла Кира глухо, едва разжимая губы. — Всё остальное можно.

Женщина растерялась. Мёд в миске чуть подрагивал от её рук.

— Я скажу князю, — пробормотала она. — Пусть он решает.

— Скажи, — ответила Кира. — Пусть знает, чем закончилась его любовь.

Кормилица перекрестилась торопливо, будто от дурного, нехорошего слова, и поспешно вышла, прижимая к груди миску, словно ту можно было потерять по дороге.

Дверь за ней закрылась тяжёлым, глухим звуком.

Кира осталась одна. Воздух в светлице висел густой, тёплый, будто затхлый, пропитанный привкусом мёда, свежей крови и толстым, жирным запахом воска. Всё это смешивалось в одно, тягучее, слепляющее, и казалось, будто сама комната дышала этими запахами, медленно, мучительно. Слёзы снова покатились по её щекам — медленные, тёплые, по-детски беспомощные; она не поднимала руки, чтобы их стереть.

«Я его мать. Но мне противно быть живой».

За стеной коротко кашлянули — сухо, по-человечески, и сразу стихли, будто спохватившись, что здесь тишина, в которой каждый звук пугал, как трещина под ногами.

В колыбели тихо, влажно чавкнуло: Братислав во сне шевельнул губами, будто всё ещё искал грудь, и солома под ним тихо шуршала, как живое.

Вдруг дверь протяжно скрипнула, словно подалась под чьей-то тяжестью. В светлицу хлынул холод — злой, резкий, обжигающий, пробежал по полу, взметнул в угол сухие соломинки. Он вошёл без стука. Владимир стоял в проёме: высокий, широкоплечий, снег тонким слоем припорошил его меховой плащ, прилип к тёмным волосам. Взгляд его был тяжёлым, внимательным, настороженным, — как у человека, вошедшего туда, где слишком много тишины.

Кира сидела у окна, сутулившись, словно старалась стать меньше, незаметнее. На коленях у неё лежал кусок грубого холста с неровными, дергаными стежками — белая ткань, изрезанная красной ниткой, как рана. Она шила, но игла давно застыла между пальцами, и нитка висела, дрожа от её тихого дыхания.

— Ты опять сидишь, — негромко заметил Владимир, задержавшись у порога. — Хоть бы легла.

Она не сразу ответила, глядя в окно на мутную полоску снега, прилипшую к стеклу.

— Я не хочу, — отозвалась Кира устало, будто это было не вопрос, а упрёк.

— Почему? — Он говорил почти шёпотом, голос прятался между стенами, как будто боялся потревожить ещё что-то в этой комнате.

— Просто не хочу, — снова упрямилась она, не оборачиваясь.

Мужчина подошёл ближе, шаги его были тяжёлыми, как у человека, который устал и злится на эту усталость.

— Всё ещё болит? — спросил Владимир тихо, чуть наклонившись к ней сбоку.

Она сжала губы, не поднимая головы, пальцы её крепко сжимали ткань, будто можно было спрятаться в этом холсте.

— Иногда, — наконец выдохнула Кира.

— Я позову ту травницу. Говорят, у неё есть мазь из… — начал было он, перебирая в памяти названия, запахи, чужие советы.

— Не надо, — оборвала она его чуть резче, чем хотела. — Хватит мазей.

Владимир остановился, застыл на полпути, будто наткнулся на невидимую стену.

— Тогда что тебе нужно? — Он не умел просить — только спрашивать, только пытаться сделать что-то, что можно сделать.

Она подняла глаза, тусклые, уставшие, и посмотрела прямо на него.