Чтение онлайн

Трое знакомых бояр опустились на стулья сразу, их движения были резкими, будто они торопились занять место. Двое новых замешкались, оглядели горницу, а затем сели дальше от стола, ближе к двери. Их широкие спины словно загораживали выход, и это не укрылось от взгляда Киры.

— Налей, — бросил один из новых, тот, что был грязнее. Его голос был хриплым, а слова прозвучали не как просьба, а как приказ, брошенный в пустоту, будто он обращался не к княгине, а к прислуге.

Кира взяла кувшин и налила мёд. Её руки были спокойны, кубок не дрогнул ни на мгновение. Она наполнила их кубки до краёв, не пролив ни капли, и поставила кувшин на стол. Бояре схватили кубки, их пальцы, дрожавшие от холода или жадности, сжимали глину слишком сильно. Они пили громко, жадно, их глотки двигались, а капли мёда стекали по бородам, оставляя тёмные пятна на кафтанах.

Седой вытер бороду тыльной стороной ладони и посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом. Его глаза, мутные от возраста, блестели недобрым светом.

— Мы по делу, — сказал он. — Не для мёду пришли.

— Хорошо. Говорите, — ответила Кира. Её тон был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась скрытая сила.

— Не говорите, а слушайте, — перебил новый, тот, что был грязнее. Его голос был грубым, как скрип тележного колеса, а лицо, покрытое шрамами, исказилось в гримасе. Он подался вперёд, упёрся локтями в стол, и запах пота от его кафтана распространился по горнице.

Кира чуть наклонила голову, её брови едва приподнялись.

— Какому? — спросила она.

Толстошеий, сидевший напротив, наклонился ближе, его массивные кулаки упёрлись в столешницу, заставив кубки задрожать.

— Новгород должен подчиниться Киеву, — сказал он. Его голос был тяжёлым, как удар молота. — Сейчас. Пока Ярополк милостив. Пока не поздно.

— Пока он не прислал войско, — добавил второй новый, понизив голос. Его глаза сузились, превратившись в узкие щели, а пальцы сжали кубок так, что глина скрипнула. — Он уже прислал людей в Ладогу. Ищут лазутчиков новгородских. Приглядываются.

Седой хмыкнул, его губы дрогнули в подобии улыбки, будто он знал, что скажут другие, и заранее одобрял их слова.

— Князь ваш… он далеко. За морем, — продолжил он, глядя на Киру. Его взгляд скользнул по её платью, задержался на рукавах, будто искал слабину. — Может вернуться, может нет. Город не может без головы. А вы… — он сделал паузу, его тон стал почти насмешливым, — вы хорошая женщина, но город не удержать. И дитю вашему тут опасно будет, если всё затянется.

Кира медленно отодвинула свой кубок, её пальцы коснулись глины, но не сжали её.

— Что вы хотите? — спросила она. Её голос был холодным, как лёд на реке.

Бояре заговорили разом, их голоса смешались в гул, наполнивший горницу:

— Послать весть!

— Сейчас же!

— Мы договорились с ладожскими!

— Нужно ваше слово!

Кира подняла руку. Движение было резким, но точным, и гул стих, как по удару топора.

— Моё слово? — переспросила она. Её голос был медленным, холодным, будто она пробовала каждое слово на вкус. — Вы сами говорили, что я — «женщина». Что мне «тяжело решения принимать». Зачем вам моё слово?

Тишина повисла в горнице, тяжёлая, неприятная. Бояре переглянулись, их лица напряглись. Седой кашлянул, его пальцы забарабанили по столу.

— Для вида, — сказал он наконец. — Чтобы народ видел. Чтобы сказать: княгиня не против. А там мы всё сделаем.

— Сами? — Кира повторила, её тон стал острым, как клинок.

— Сами, — подтвердил толстошеий, хрустнув пальцами. Его голос был грубым, уверенным. — Мы люди опытные. Были у великих князей. Знаем, как дела вершатся.

Кира чуть подалась вперёд, её глаза встретились с его взглядом.

— Значит, вы хотите, чтобы я согласилась на сдачу Новгорода? — спросила она. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая угроза.

— Не на сдачу, — поспешно вставил новый, тот, что был грязнее. — На мир. На благо детей. Вашего и нашего. — Он кивнул на дверь, будто за ней стояли их семьи, хотя Кира знала, что там лишь стражники, молчаливо стоявшие у стен.

Кира выдержала паузу. Её взгляд был холодным, как сталь, и бояре, почувствовав его тяжесть, заёрзали на стульях.

— А если я скажу «нет»? — спросила она наконец.

Толстошеий поднял брови, его лицо исказилось в удивлении, будто он ждал чего угодно, но не этого вопроса.

— Тогда народ решит сам. Без вас, — сказал он, его голос был тяжёлым.

— Мы не враги вам, — поспешно добавил седой, его тон стал делано мягким. — Просто время такое. Надо понимать, что да как.

— Вы не хотите, чтобы тут начались волнения. Народные, — вставил новый, сделав жест рукой, будто отмахивался от мух. Его голос был низким, угрожающим.

Кира медленно взяла кубок и провела пальцем по его ободу. Её движения были неспешными, почти ленивыми.

— Вы угрожаете мне? — спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.

Бояре замялись, их лица напряглись, глаза забегали.

— Никто не угрожает, — буркнул толстошеий, его голос был грубым. — Мы объясняем.

— Мирно говорим, — добавил другой, но его тон был фальшивым, как дешёвая монета.

— Советом делимся, — закончил седой, его губы дрогнули в ухмылке.

Кира поставила кубок на стол. Звук, тихий, но резкий, разнёсся по горнице, заставив бояр вздрогнуть.

— Понятно, — сказала она. Затем повернулась к стражнику, стоявшему у двери. — Принеси ещё мёду. Мужам нужно много говорить. Пусть горло не пересыхает.

Бояре замолчали, их лица стали настороженными. Толстошеий нахмурился, его кулаки сжались.

— Княгиня, мы серьёзно, — сказал он. — Это не игра.

Кира повернулась к нему, её взгляд был холодным.

— А я где-то смеюсь? — спросила она.

— Вы тянете время, — вставил новый, тот, что был грязнее. Его глаза встретились с её взглядом, и в них мелькнула злоба. — А время сейчас — кровь.

— Верно, — кивнула Кира. — Поэтому говорите чётче. Что вы пообещали Ярополку? Когда отправится ваше посольство? Кто пойдёт во главе?

Её вопросы прозвучали спокойно, будто она спрашивала о цене рыбы на торгу. Но бояре дёрнулись, их лица выдали растерянность.

— Мы… — начал седой, но осёкся, его пальцы сжали кубок.

— Просто хотим… — попытался второй, но замолчал, не найдя слов.

— Княгиня, это не ваше дело, — перебил толстошеий резко, его голос был грубым, почти рычащим.